Бартон Финк

По роду занятий и уровню отображения, корреляции с собственными в этой связи ощущениями, самым любимым (равно личным) для меня кинофильмом полтора десятка лет является и навеки, полагаю, останется «Бартон Финк» братьев Коэнов. Ведь по большому счёту нас более всего впечатляют артикулированные, красиво сформулированные именно собственные, иногда в тумане подсознания призраками витающие мысли, не так ли. По сюжету, набирающий обороты драматург из Нью-Йорка, только поставивший на Бродвее пьесу о, как гласит в газете комплиментарная критика, «торговце рыбой, чья жестокая борьба за существование не подавила стремления к чему-то более высокому», обласканный уже шумихой вокруг (вспомним праздную, жеманную публику из привилегированного класса, которая, конечно, далека от всего, что заботит Бартона, за столиком в ресторане), получает выгодное предложение перебраться в Голливуд для написания сценария незатейливой картины о борцах. Главный герой (Туртурро) колеблется, ведь он грезит созданием собственного театра для и о «простом человеке», но сдаётся под ласковым тоном антрепренёра, словно психолог убеждающего, что простой человек всё ещё будет здесь, когда Финк вернётся. С деньгами и славой, разумеется. Волна бьётся о камень, как будет потом биться Финк над злосчастным сценарием, кадр постепенно делается прозрачным, сменяясь всё более отчётливым кадром Финка с чемоданом в холле захудалого отеля, что ковёр мгновения, как прибрежный песок, омывается ею. Простое наложение, но работает ведь. А в середине, например, действия, во время закадровых, слегка болезненных любовных постанываний, камера наезжает на сливное отверстие раковины и, под нарастающую тревожную музыку, следует в глубины канализации, откуда доносятся уже настоящие страшные вопли истязаний. То есть эффектов-то, особенно избалованному современному глазу, минимум, но все они со вкусом и по месту применены. Фокус с раковиной уж точно не выветривается. В завершении пьесы Бартона сказано: «Я прощаюсь со всем, наконец я ухожу. Я целую на прощание эти мерзкие стены, шесть пролётов вверх, лифт, что гремит в три часа утра, как старый чайник. Я пробудился в первый раз за все эти годы. Дневной свет это сон, если ты жил с закрытыми глазами.» И на какой же этаж гостиничного Аида обладатель загробного голоса, слепой (закрытые глаза) лифтёр-Харон старомодного, с сеткой, таки гремучего лифта душу Бартона перевозит? Правильно. На шестой. И таких, казалось бы, в реализме от братьев Коэнов сюрреалистических эффектов дежавю или пророчеств можно ещё несколько обнаружить. Конечно, это ожившая картинка с женщиной на стене у стола Бартона. А также момент, когда Барт обнаруживает в ящике Библию и раскрывает её на странице, где говорится о Навуходоносоре, вавилонском царе. Ведь до этого, за трапезой на природе, писатель Мэйхью с подписью «Пусть это небольшое развлечение скрасит твоё пребывание среди филистимлян (читай, филистёров)» дарит Финку книгу, так и озаглавленную: «Nebuchadnezzar». Рядом с Мэйхью сидит больше чем секретарша, блистательная Джуди Дэвис. Порода. Жаль, время её так не пощадило. О чём же это кино? Это остроумное кино о творческом процессе. О том, как сложно писать на заказ тонко чувствующему, несмотря на опошленность эпитета, художнику. О том, как всё тебе мешает (комары, соседи, скрипучая кровать, неоткрывающиеся окна, отклеивающиеся обои), когда ты ждёшь и ищешь вдохновения, а оно назло ускользает. И как неожиданно снисходит после сильных впечатлений, будь то фейерверк позитивных эмоций или, как здесь и чаще, внушительный пинок за пределы зоны комфорта (персонаж Гудмана обеспечил). И пальцы — они сами барабанят по «Ундервуду». Как заметил Финк: «Я тебе скажу: жизнь разума — это не ландшафт, карт нет. Муки творчества страшнее ада, и большинство людей в этом ничего не понимает.» Или словами пьяницы Мэйхью, который строит дамбу, глоток за глотком, чтобы бурная речка навоза не била в его дверь: «Когда я не могу писать, мне хочется оторвать себе голову и бежать с криком по улицам, прикрыв пах корзиной для фруктов». Идейная решимость персонажа, горячечный жар высокопарных речей на фоне причудливых коллизий, обнажающих его слабую, подчас нелепую сущность маленького закомплексованного человека, — невероятно комичный коктейль. Особенно на контрасте с волевым, экспансивным, грубым, но всегда колоритным окружением, квинтэссенция которого — энергичный эксплуататор Липник, без тени сомнения припадающий губами к ботинку протагониста, чтобы затем также механически выбросить его на обочину Фабрики грёз. Бартон — нарочито единственный рефлексирующий романтик в этом мире незамысловатых морячков, дающих в морду за стремление к чему-то более высокому. Они подобно назойливо жужжащему москиту в номере Финка — кровопийцы, сосущие кровь талантливого (ещё не факт) автора. Коэны-сценаристы с симпатией поёрничали над финковским типом личности. И где-то над собой тоже. Финк, чахлый интеллигент, стремится воспеть простого работягу, но, в сущности, не знает его, умозрителен ведь. Он во многом искусственно усложняет этого самого простого работягу, наделяя преимущественно иллюзорными тонкими переживаниями. По своему, ясное дело, образу и подобию. Гной из воспалённого уха кошмарного и милого героя Гудмана по цвету и консистенции напоминает субстанцию от отклеивающихся обоев. Она и была наверняка, улыбаюсь, использована. Он затыкает ухо ватой, а Бартон потом оба уха берушами. В разговоре с детективами Финк не припоминает ничего существенного из разговора с Чарли, так что беруши от окружающего мира у него конкретные. Таких вот параллелей, дублирований достаточно. Забавно, как лицо Гудмана из колюче-подозрительного, недовольного, после некого обдумывания, разом вдруг размягчается, расплывается в широкой благодушной улыбке. Хитреца перманентно играет на нём. Себе на уме, Чарли-Карл словно вечно борется со своей натурой, демонами перед честным простофилей Финком, которого решил котировать. Или, во всяком случае, снисходительно, своеобразно опекать. Когда всё, что важно, что хранил, может уместиться в коробку... Как выразился Чарльз Буковски: весь ваш скарб должен уместиться в чемодан. Или ещё уже. В такую вот коробку. В морщинистой, словно человеческая кожа, бумаге. Постановка каждого эпизода тут, помимо текста, выверена с ювелирной точностью: жесты, мимика, интонации, звуки. Даже звук сквозняка в коридоре отеля с «Earle» с тысячей бра звучит атмосферно, одушевлённо, словно отдельный разговаривающий или нашёптывающий таким образом на своём неясном языке персонаж. Отеля «Earle», слоган которого гласит: «A day or a lifetime». A lifetime само собой. В РФ исходным пунктом измерений всех глубин и высот служит нуль Кронштадтского футштока. Футшток это такая специальная рейка-линейка с мерными делениями. Даже космические орбиты ведут отсчёт от небольшой медной таблички с горизонтальной чертой, закреплённой на быке Синего моста в Кронштадте, маркирующей нулевую отметку линейки-футштока. Аллегория весьма корявенькая, согласен, но «Бартон Финк» это вот такой Кронштадтский футшток, которым я меряю глубины и высоты других произведений синематографа. 10 из 10

Время действия в фильме 1941 год. Год вступления США, находящихся в тяжелой экономической депрессии, во вторую Мировую войну. И также год, официально считающийся открытием эпохи нуара в американском кино. Перед нами драматург-еврей левых взглядов Бартон Финк. Всякие сомнения в его таланте мы отвергаем сразу, Только что его пьеса имела оглушительный успех, его сомнения в себе — не более чем перфекционизм или неопытность. Это талантливый писатель. И тем не менее, получив проходной, но хорошо оплачиваемый заказ на сценарий о борце, он не в силах даже начать. Первую половину фильма мы видим бесплодные муки творчества. При этом борец (с виду уж точно) в его распоряжении появляется практически сразу, и он даже сирота, как советовала консультантка Одри — бери и пиши. Бартон Финк глух к подсказкам реального мира. Сценарий, который станет лучшим в его творчестве, ждёт решительно других движущих сил. Когда муки творчества заводят в окончательный тупик, в картине происходит внезапный перелом, и вся её прочно и надёжно сколоченная стилистика сливается в канализацию — нам показывают это в буквальном смысле. Фильм резко меняет жанр, и сценарий, наконец, рождается. Фильм, до этого момента существовавший как реалистичная драма, становится фантастическим нуаром, не оставляя лично у меня сомнений, что он и является содержанием родившегося в муках сценария. Сценарий, про который сам герой говорит «самая важная работа, которую я делал», - режиссёры не озвучат, как не покажут и то, что принесло удачу и помогло закончить сценарий, то есть что лежит в коробке. Ужасную догадку о её содержимом зрителю разделить будет не с кем. Тонкая издёвка авторов хоть отчасти приближает зрителя к пониманию чужих творческих страданий. «Муки творчества страшнее ада, и большинство людей в этом ничего не понимают». Когда в финале мы видим сущее воплощение ада на земле, то должны признать, что даже не представляли, чем платит художник за желание «показать вам что-то прекрасное, что-то про всех нас». На протяжении всего фильма мы чувствуем близость воды: от неё комары, она струится по стенам в отеле, она капает с Финка, вода льется на орущего за дверью Билла. Во всём этом видны признаки приближающейся неизбежности - и Финк таки окажется на берегу моря внутри висевшей на стене картинки. Фантазия поменяется местами с реальностью. В руках Финка мы видим коробку с неназванным предметом внутри. И по инерции думаем, что знаем её содержимое. Ведь, «как говорится, есть голова — есть надежда». Финк, написав прекрасный сценарий (в каком-то смысле мы его видели), получает циничный отказ в постановке. Он на контракте, и его голова больше не принадлежит ему, как и его сценарии. И даже если его сценарии увидят свет, как увидела коробку с неизвестным содержимым последняя собеседница Бартона Финка, - он не сможет назвать их своими. Он стал литературным негром, как и та, память о которой хранит. Именно такова была в Голливуде судьба прообраза Бартона Финка — реально существовавшего драматурга Клиффорда Одетса. На мой взгляд, «Бартон Финк» - прекрасный во всей множественности смыслов фильм памяти безвестных голливудских драматургов времён студийной монополизации. Но даже если ничего этого не учитывать, фильм ничуть не теряет. 10 из 10

Знаете, в произведениях Коэнов мне, как и многим другим, всегда нравилось, что любой смотрящий после увиденного не может дать однозначный ответ на то, что же все-таки он только что посмотрел. Была ли это комедия или драма? Но жанр фильма не самый главный вопрос. Давайте по порядку: я же не один увидел здесь довольно заметные отсылки на рай и ад? Думаю, это более чем очевидно. Я говорю об очень похожих вратах в окне за спиной Липника, похожих на врата в Рай. А также о горящей, но не сгорающей гостинице. Неужели это все просто-напросто аллегория на традиционное понимание мироздания? Разобраться в этом помогут сами герои, а именно Бартон и Чарли. Бартон, как и практически любая творческая личность, - человек не от мира сего. Он претенциозен и явно упивается тем, что он якобы понял мысли, так называемого, ‘простого человека’. Он живет в Нью-Йорке и ставит пьесы на Бродвее, пьёт дорогое шампанское и рассуждает о сущем. Но, внезапно, он попадает в мир Чарли. Чарли, как он говорит в начале, - обычный страховой агент. Рабочая сила этого мира. Он плачет за стеной именного для того, чтобы познакомиться с Бартоном. Чарли не знает боли, хоть он и говорит, что люди бывают жестокими. Потому что боль - это и есть жизнь Чарли. Они с Бартоном притворяются, что понимают друг друга, но оба понимают, что это неправда. Может ли быть так, что Бартон продал душу Чарли в обмен о его молчании? Вопросов в процессе просмотра может появиться сколько угодно, и чтобы не разводить графоманию, я попробую максимально понятно изложить свою главную мысль. Можно сколько угодно придумывать теории, которые помогут нам разгадать этот фильм. Здесь есть все - библейские отсылки: Дьявол, который искушает тебя и просит продать ему душу, но все же понимающий тебя, и Бог, который сперва протягивает тебе руку помощи, но затем отвергает тебя; творческий кризис, который знаком любому творцу; простейшие ценности, которые преподносятся в другом свете, любовь, смерть, муки и жизнь. Здесь каждый увидит что-то своё. Именно в этом самый главный, как я считаю, гений фильма. Лично я здесь увидел немного непредсказуемую историю продажи души Дьяволу. И что самое интересное - Дьявол здесь единственный положительный персонаж. Что касается актеров - не зря сценарий писался именно под них. Туртурро и Гудман - сложно выразить словами как отыграли эти люди, это просто нужно увидеть. И самое главное, друзья - обращайте внимание на детали в фильмах этих двух гениев, они помогут вам понять их кино.

Коэны загадали зрителям настоящую головоломку в «Бартоне Финке», покорив этим Канны и оттеснив даже Триера с его «Европой» на второй план в основном конкурсе. Именно в данной картине режиссеры впервые дали себе волю в забористой концентрации хтони на каждую экранную секунду. Трудно сказать, о чем «Бартон Финк»: об одиночестве, муках творчества, мытарствах таланта в Голливуде, самоиронии или синефилии. Наверное, обо всем вместе, главное же – о непостижимости жизни, которую никакие герменевтические схемы не способны объяснить. Подтрунивая над своим главным героем, Коэны погружают его в подлинный кошмар странных и непонятных событий, начиная с кафкианского отеля и заканчивая нелогичным поведением окружающих его людей. Конечно, и сам Финк вызывает у зрителя ассоциации с закомплексованным девственником-невротиком, верящим в свое призвание даже тогда, когда он попросту смешон. Следы Линча и Бунюэля, американского нуара и саркастической постмодернистской комедии образуют в данной ленте причудливый жанровый микс. Как же странен и иррационален окружающий нас мир, будто говорят нам Коэны: здесь первый встречный может оказаться маньяком на деле и гуманистом за словах, здесь при дедлайне продюсер может расцеловать вам ноги, а когда работа сдана, отвергнуть ее и оскорбить ее автора, здесь романтический финал может повергнуть в ступор, а профессиональные амбиции вызвать горькую улыбку. Все это наш мир, из которого ушел разум, и воцарилось бессознательное, а необъяснимость иррационального способна теперь диктовать нам условия своего существования. Прекрасно вписанные в хтонический контекст Туртурро и Гудман, а также множество эпизодических фриковых персонажей сообщают и без того странной истории размах распоясавшегося безумия. Коэны любят в своих фильмах визуализировать насилие, делают это со смаком, почти как Тарантино, это видно уже по «Просто крови», достигая апофеоза в «Старикам тут не место». В то же время кровь и ужас никогда не были у них самоцелью в создании шокового аттракциона, как у автора «Криминального чтива», все это вспомогательные приемы. Как говорил один герой современника Коэнов в режиссуре Аки Каурисмяки: «Жизнь страшная и короткая штука». В каком-то смысле «Бартон Финк» именно об этом: обрушились метанарративы (классическая философия, религии, идеологии), на смену им пришли странные и тотально ироничные, укорененные в частностях истории, не претендующие на объяснение всего и вся, воцарился кавардак низменных, хтонических сил. В кино, посвященном рассказыванию таких историй, уже не может быть не то что моралите, хэппи-энда, но вообще чего-либо рационального. В нем возмездие уже не настигает преступников, лав-стори не завершаются счастливо, а цитатность и центонность экранного текста становится самоцелью. Что и говорить, «Бартон Финк» вышел вовремя, предугадав многие базовые тенденции искусства 1990-х, и, несмотря на свою странность и непонятность, стал куда более весомым киновысказываним, чем устаревшее эстетство триеровской «Европы». Таким он запомнился в истории кино даже спустя без малого тридцать пять лет, ибо именно в нем Коэны впервые достигают совмещения энигматичного и вместе с тем предельно артикулированного кинофилософствования.

Главной фишкой этого фильма мне видится то, что авторы не просто передали атмосферу творческих метаний, а при всем сюрреализме происходящего попытались показать ее максимально непредвзято. Сюжет переносит зрителя в Нью-Йорк 1941 года, где на Бродвее гремит постановка молодого амбициозного постановщика, который мечтает изменить устои театра, для того чтобы дать возможность простым людям посмотреть на самих себя со сцены, однако далее, соблазнившись легким заработком переезжает в Голливуд, который, как ему кажется, поступает с ним несправедливо. Для осознания глубины истории, надо понимать, что уже в прологе авторы показывают насколько сбит прицел у главного героя. Он хочет изменить театр ради простого народа, но сколько работяг могут позволить себе ходить на бродвейские постановки? Он обрел успех рассказывая богеме о простых людях? Но что он знает о жизни простых людей? Он едет в Голливуд за длинным долларом где ему обозначают только тему и дают полную творческую свободу. Ужасные творческие условия, не правда ли? Скажу больше – время действия фильма не зря перенесено в 1941 год. В то время кино прямо противопоставлялось театру как реальная возможность простым людям приобщиться к искусству. Как думаете сколько работяг оценило бродвейскую постановку главного героя? А если бы ее специально показали работягам, то сколько бы прониклись высоким искусством, где простой человек не просто вкалывает от звонка до звонка, а имеет дугу характера, философствует и всё вот это вот, что происходит в театре? А какой потенциал дает Голливуд творцу донести свои идеи до широких масс? Далее зритель видит, как амбициозного творца начинается творческий кризис, но почему? Окей, ему дали тему, в которой он не разбирается, допустим… Какие варианты действий в такой ситуации? Может быть попытаться разобраться в вопросе и применив свой гений создать что-то если не оригинальное, то хотя бы достойное? Ерунда какая, это же не уровень творца, который хочет снимать простых людей для простых людей. Иронично правда? При понимании того, что авторы даже не пытались идеализировать Бартона Финка и всё показанное это не объективная реальность, а субъективное к ней отношение, то становится понятно за что фильм собрал 3 золотые ветви. В таком режиме просмотра нюансы и символы истории начинают играть принципиально другими красками. Работодатель, к которому ты пошел только ради денег требует написать историю, которая востребована у простых людей и приносит деньги? Что он себе позволяет?! Герой сталкивается с приветливым трудягой, который готов поговорить с ним за жизнь, но вместо этого решает прочитать ему лекцию о роли муз в искусстве? Иронично… Бартон встречает наставника, но вместо того, чтобы попытаться перенять его опыт, пытается сам его учить? Ох уж эта юность, для которой все очевидно… Бартону мешают назойливые комары, из-за которых он срывает всё что можно, но выясняется, что в Лос-Анжелесе их нет? Без комментариев… Остальные нюансы истории так же отлично встраиваются в контекст причудливой истории даже не отдельно взятого творца, а взросления в принципе. В начале герой желает изменить мир, о котором толком ничего не знает. Выйдя из зоны комфорта, он сталкивается с реальностью, к которой не готов, из-за чего не понимает, что делать. В этой реальности почему-то все работает не так, как он предполагал и только буквально пройдя через ад и набравшись опыта, который как известно, является сыном ошибок трудных, он принимает себя и своих демонов. При таком прочтении финал является более чем логичным, т. к. при всей кажущийся открытости, как еще можно передать состояние покоя? Плашкой «Жили долго и счастливо?». Вот так выглядит обретение себя и что будет дальше в контексте показанного уже не важно, т. к. что бы там не было, герой к этому готов. 10 из 10

Итан и Джоэл Коэны не с проста считаются настоящими мастерами, постигнувшими ремесло кинопроизводства во всех его аспектах. Продюсирование, сценарий, монтаж – братья успевали касаться каждой стороны своих творений. Но перегорание настигает даже самых талантливых, даже если их гений не вызывает сомнений у искушенных зрителей. Кому, как не им известно, что такое муки творческого кризиса. Бартон Финк – немного странноватый писатель еврейского происхождения, который, однако уже успел испробовать вкус успеха на Бродвее. Следующая остановка – Голливуд. Но сразу же по приезде Финк понимает, что это немного не то, что он ожидал увидеть. Мир правда жесток и в этой жестокости нет места притягательному оазису под названием Голливуд. Обои, постоянно отдирающиеся от жары, «картонные» стены, чёртовы комары – всё это не может не задеть полёт вдохновения. Да ещё и писатель, коим ты восхищался, оказывается обыкновенным пьяницей, за которого всю работу делает его «секретарша».. Благо, есть отдушина – красавица, пытливо смотрящая на горизонт, у чьих ног плещутся волны. Но, это всего лишь фото в жутковатом отеле Бартона. Фото, скорее играющее роль окна в светлый мир, о котором всё ещё мечтает писатель. Но есть и с кем поговорить – сосед в отеле, Чарльз Мэдоус. Самый обыкновенный страховщик, со своим багажом историй, со своими сожалениями, со своей более простой картиной мира. Для таких одухотворённых личностей как Бартон эта картина уж очень приземлённая. Слишком проста, чтобы занимать место и время тех, кто творит. И в этом вся проблема. Финк уверен – он спаситель, долгожданный слуга народа, что приехал понять душу простого рабочего человека, дать ему хлеб насущный. И эта уверенность лишь подтверждает главный бич, который не хочет замечать писатель. Чтобы понять - надо слушать, надо хотеть услышать. Слышать – значит принимать отвратительный номер в отеле со странным портье, захотеть узнать множество удивительных историй простого соседа… Слишком уж это чуждо для жителей, что по другую сторону баррикад – открывать своё сознание не только для сценария, но и для настоящей жизни. «Иногда так жарко, что хочется из шкуры выползти.. Ты думаешь ты знаешь боль? Посмотри на эту помойку. Ты ведь просто турист с пишущей машинкой, а я живу здесь. Ты пришёл в мой дом и жалуешься, что я шумел…». Пелена собственного жара не позволяла Бартону Финку понимать, что тому простому народу, за которых он болеет в своих пьесах тоже бывает жарко. Я не удивлена, что за эту работу братья стали обладатели Золотой Пальмовой ветви в Каннах (плюс еще и серебряная награда Джону Туртурро и награда за лучшую режиссуру!). При просмотре зритель никогда не отпускает нужный темп, плавно меняющееся настроение картины задаёт нужный тон. Но какой этот тон? В определённый момент вы спросите: «Черт, да что же это за кино? Что за жанр?». Скорее всего, этот вопрос так и останется без ответа. И эта ещё одна прелесть, характерная для Коэнов - умение мастерски воплощать на экране хитросплетения жанров. В итоге мы получаем ещё один непревзойдённый шедевр кинематографа.

Бартон Финк - писатель, которого пригласили написать сценарий для фильма о рестлерах. Он хочет написать честный социальный роман, живя в дешёвой гостинице в Голливуде, но дело не идёт, то сосед не вовремя припрётся, то обои отклеятся... Пока не выяснится, что его сосед не столь прост. Братья Коэны - абсолютный культ для любителей авторского кино. Но то ли постмодернизм не совсем моё, то ли туп как сибирский валенок, но никак не могу прочитать их стиль и смыслы. Поэтому из всей их обширной фильмографии тронули по-настоящему Внутри Льюина Дэвиса, Фарго, Воспитание Аризоны, ну и Старикам тут не место. А вот Перекресток Миллера и даже Большой Лебовски (несмотря на всё обаяние Джеффа Бриджеса) не очень-то и зашли. С Бартоном Финком что-то пошло не так. Скептицизм первого часа сменился удивлением от последней трети шедевра... Не самый лёгкий просмотр вызвал вопросы, а чем так велик фильм? Чего ж от него так спирает и критиков, и бо?льшую часть интеллектуальной публики? И даже очевидное не убеждает, что именно об этом кино снято - смешение реальности и фантазии, Голливуд и независимые, метафора несвободы дешёвого отеля, постмодернистский ход с маньяком, кино как альтер-эго режиссёров (еврей-писатель с раздвоением личности, если не сказать, что с шизофренией, а заодно привет Феллини с 8 1/2), наконец, самоирония о неисполнимости желаний в творчестве (творческий кризис, если хотите). Ты можешь желать установить справедливость на всем свете, но окажется, что по-настоящему тебя вдохновляет лишь дешёвое криминальное чтиво, а не успех, деньги или принципы. Может, от этого и бухал Фолкнер, так и не смогший продаться Голливуду? Об этом ли кино? Да чёрт его знает. Гении ли Коэны или раскрученные критиками режиссёры? Тоже не уверен. Может, в этой загадке и зарыт секрет их культа? P.s. Роджер Дикинс снял очень красиво - особенно хорош пожар и пляж.

В Америке братьев Коэн любят, особенно их жанровые работы. Однако «Бартон Финк» - уникальная их работа, потому что покорила она не Штаты, а Европу. Денег фильм не собрал, на Оскар в номинации «лучший фильм» не появился, хотя у него и было 3 второстепенные номинации, все проигрышные. В то же время в Каннах он до сих пор держится в статусе рекордсмена: это единственный фильм в истории фестиваля, который получил сразу 3 главные награды – Золотую пальмовую ветвь за лучший фильм, приз за лучшую мужскую роль и за лучшую режиссуру. Можно сказать, что это самый артхаусный фильм братьев. Здесь больше вопросов, чем ответов. Тем не менее, даже в таком фильме с неспешным развитием событий они добавляют любимые в Америке элементы криминала или, если точнее, нео-нуара. Но центр истории – внутренний конфликт молодого автора, который хочет писать о простых людях и для простых людей, но Голливуд от него ждет совсем другого. Голливуду не нужны такие истории. Финку, что важно, они на самом деле тоже не нужны, потому что он никогда не был по-настоящему тем простым человеком. Он живет внутри своей головы и не выходит за ее пределы. Ему хочется быть против системы. Подозреваю, что герой Гудмана (Чарли Медоус) символизирует все социальные вопросы, стоящие в Америке, все проблемы простых людей, будь то пренебрежительное отношение зажиточного класса (в частности домохозяек), грабеж в сфере здравоохранения или зазнавшиеся алкоголики-творцы из богемной тусовки. С началом войны они отходят на второй план. В дальнейшем за интерес к левой тематике творцов в Голливуде помечали в «черных списках», лишая их возможности зарабатывать. Забавно, что Чарли нравятся все эти «глупые» голливудские фильмы, которые ненавидит, даже не смотрев, главный герой. И всё же герой Гудмана играет также роль альтер-эго Бартона Финка. В этом фильме братья Коэн вскользь затрагивают темы, которые в дальнейшем будут раскрываться в следующих работах более подробно. Например, теме творчества через страдание и боль посвящен «Внутри Льюина Дэвиса», а принципы голливудского кинопроизводства будут раскрыты в «Да здравствует Цезарь!» (пусть и в более комплиментарном и ностальгическом ключе). «Бартон Финк» - самый европейски ориентированный фильм великого дуэта, потому что повествует о проблемах творца, о внутреннем состоянии главного героя, о его моральных мытарствах. Это делает данную работу уникальной в фильмографии братьев. Она получилась более образной, более медлительной, менее схематичной и структурной. Только в некоторых деталях можно узнать фирменный почерк режиссеров. За такие эксперименты я их и люблю. Впрочем, за жанровые работы – тоже. 8 из 10