Вторжение

Мы все мечтаем жить в мире, где никто никого не достаёт, не грабит, не завидует, не пытается начать войну. И вот, некий разум из космоса предоставил человечеству их мечту. Он влил в их организмы нечто, благодаря чему у людей отключаются эмоции. По идее, плохие эмоции. Никто никого больше не трогает, но уже никто никому не нужен. Одно государство не пытается идти войной на другое, но что этим, обновленным существам, до этого за дело? Никто уже никого искренне не поздравит с праздником, ибо не для кого уже не существует не счастья, ни сопереживания, ни чего бы то ни было. Два государства заключили ОЧЕРЕДНОЙ мирный договор, у кого-то ОЧЕРЕДНОЙ день рождения. И что? Забыл поздравить? Ну и ладно, на будущий год поздравлю, если вспомню. Приятно? Не особо. Но в обновлённом 'идеальном' мире всё теперь происходит только так. А почему? Потому что всё на свете завязано на балансе. Мы ценим мирные времена потому, что за ними в любой момент может прийти война. Мы можем искренне и бескорыстно полюбить лишь тогда, когда съедим не один пуд соли из разочарований, потерь и ненависти. Жизнь нам дорога именно потому, что рано или поздно за нами придёт смерть. А если мы станем бессмертными - какой смысл вводить уголовную статью за убийство? Тогда можно запросто перерезать кому нибудь горло, и не навещать пострадавшего в больнице - он же бессмертный, ему в принципе ничего не будет! Иными словами как говорил Воланд: 'Откуда бы вы знали, что такое добро, если бы в мире не было зла?' Да, эту мысль не хочется признавать. Но не согласиться с ней - всё равно, что не согласиться с тем, что дважды два - четыре. Так что фильм несёт в себе абсолютно правильную идею. Вот только подана она простите, через одно место, и даже Кидман и Крейг здесь ситуацию не спасают( видимо, режиссёры решили, что на маститых именах можно успокоиться, и на все остальное просто забили три слоя досок). Атмосфера действительно невнятая, динамики - ноль, даже сама основная идея НЕПОСРЕДСТВЕННО лентой не раскрывается ( до меня самой дошло только через три дня), а диалоги изобилуют кучей клише из аналогичных фильмов. и потому неудивительно, что у многих после просмотра возникло ощущение 'И что это сейчас было?'

Реальность, которая на экране - плоть от плоти привычной, где тосты подгорают, колготки рвутся в самый неподходящий момент, а бутерброд крайне избирателен в своей траектории падения: падает маслом вниз не просто на пол - на офисный костюм, в который вы упаковались за три минуты до выхода из дома. Однако так идущий картинке утренний кофе не снижает градус тошноты от происходящего. Целомудренный, невыпитый и нетронутый, он сигнализирует об искривлении привычной орбиты будней. Мир, наполненный причитаниями в кресле психоаналитика и семейными распрями, прилипчивыми и вялотекущими, настораживает готовностью впустить в себя зло, которому ещё не подобрали названия в энциклопедиях. Как апатичный белый жираф, притулившийся в раю на картине нидерландского гения, – предвестник подступающего ада, где охотно и с наслаждением распинают на музыкальных инструментах, так и здесь: всё - символ грядущего разлада. Ломкость и угловатость сахарного тела австралийки, поменявшей дерзкий рыжий на блонд, её же бесконечные кувыркания по лестницам и приступкам качающегося мироздания, мистер Бонд с впалыми щеками и взглядом, из которого вытравлена уверенность, русский дипломат, затянутый в классный пиджак, одинаково ловко обращающийся за светским ужином с ножом, вилкой и дамами… Все пропорции сдвинуты. Пусть на йоту, на миллиметр, но секунда – другая: и вот, он уже здесь – приступ головокружительной паники. Обрисовав дресс-код всеобщей шизофрении, неотвратимой и пугающей, зачерпнув из палитры все оттенки серого, фильм сворачивает в пространство, словно украденное у курносого писателя – очкарика. У Кинга модернизированная чума внедрялась в умы, подпорченные всеобщим потреблением и глобализацией, спорами сотовой связи. Потребление при этом приобретало характер буквальный: продегустировать нежно похрустывающее ухо бывшего соседа, милого дядечки в нелепых ботинках, - в норме вещей. Здесь, чтобы заразиться, не надо даже прислушиваться к невнятному бормотанию мобильника, а гастрономические изыски заменяет желание слиться в экстазе всеобщего братства и справедливости. Всё остальное, кинговское, в наличии, получите – распишитесь: марширующие по улицам двуногие существа с глазами, не просветлёнными мыслью, животное отвращение к чужакам, пока ещё мнящими, что в их головах живут не только тараканы, и, конечно, мама – анархия, которой так вольготно в дивном новом мире. Но эпидемия не стихийна, она прикрывается линялым знаменем всех революций – прокачать действительность, выпарить из неё всё лишнее, ненужное. В амплуа сгораемого мусора, который следует выкинуть на задворки цивилизации, - совсем тепличные цветы: чувства. Вырвать их с корнем – задачка для первого класса. И без всякой, заметьте, эпидемии. Ниточки-то все почти оборваны… Современных Адамов с их Евами роднит одна скрижаль - длинный список взаимных претензий, - да синяки на душе, оставленные мастеровито и с размахом. «Je t'aime, moi non plus» - фраза, впорхнувшая в мир от девушки с незастёгивающимся ртом, пристала к нему прилипчивым банным листом. Не стыдливо приоткрыть дверку, а свободно впустить на кухню души можно лишь того, кто твоё собственное отражение в мерцающем зеркале времени. Пока ещё сделанное штрихами, отчасти эскизное, но сотканное из той же живой материи. Все иные и есть чужаки, которым стоит объявить вендетту. Аутодафе чувствам, ведущим к психозам или ещё чему похуже, на просторах голубого экрана устраивали неоднократно. Но именно здесь выздоровление оборачивается прозрачным и равнодушным взглядом, намертво запечатывающим в капсулу одиночества того, кто оказался рядом.