Носферату: Призрак ночи

Образы людей со стеклянными сердцами, прозревающие будущее, экстатики, бродящие по тонкой грани между жизнью и смертью, странные карлики и самобытные маргиналы неизменно завораживали творческое воображение Вернера Херцога. Тот неделимый остаток бытия, что никогда не умещался в рамках обыденного рассудка и ускользал от тотальной власти гносиса магнетически притягивал к себе пытливый взгляд немецкого режиссера, поневоле вынуждая дотошную камеру вновь и вновь исследовать таинственные закоулки мироздания. И совершенно неудивительно, что его внимание обратилось, наконец, к одному из страннейших и интереснейших феноменов современного сознания - загадочной фигуре графа Дракулы. Характерно, однако, что взяв за сюжетную основу первую классическую экранизацию стокеровского романа, Херцог заметно переставил смысловые акценты, в результате чего фильм 'Носферату - призрак ночи' из ремейка Мурнау поневоле перерос в отдельное произведение со своей оригинальной трактовкой. Жизнь - это старая заезженная пластинка с судорожно выплясывающей на ней курицей под лихую мелодию шарманки, ибо нет ничего нового на земле утомленного и пресыщенности человечества, подсознательно влекущегося к смерти. Такой приговор нашему времени выносит Вернер Херцог в одном из своих фильмов. Обмельчавший мир не порождает уже ни великих героев, ни ужасных злодеев, но лишь подобных себе то ли маленьких, то ли лишних людей. Инфернальный Орлок Макса Шрека с его экспрессионистской энергетикой к концу эпохи перерождается в рефлексирующую личность Дракулы-Кински, прозябающего в экзистенциальной тошноте тотального разочарования и скуки. Есть в этом облике человека из подполья что-то от доведенного до безумия Войцека или озлобленного призрака Акакия Акакиевича, маниакально ворующего шинели. Древний вампир, как и последующие джармушевские 'любовники', тяготится вечностью, пресыщен бессмертием, но, подчиненный всевластным законам природы, вынужден влачить свое богомерзкое существование, сея вокруг себя гибель и разруху. 'Носферату' 70-х уже не симфония ужаса, а скорее призрачная эманация пожирающей род людской безысходности - кишащая серой крысиной массой смерть, неизбежная и какая-то скучная в своей обыденности. Впрочем, именно такой странный вампирский декаданс хронологически и отчасти духовно явился предтечей романтического копполовского 'Дракулы', а заодно стал еще одним звеном процесса 'вочеловечивания монстра' с привнесением в его облик сексуальной окраски. Режиссер словно подготавливает почву для последующих ироничных выводов Ван Хельсинга-Хопкинса о связи 'крови, цивилизации и сифилизации'. Любимый актер Херцога, типичный герой-неврастеник, Клаус Кински очень точно воссоздает это переходное состояние - напряженное дыхание в тишине, неотрывный взгляд-вожделение на жертву - когда грань между жаждой крови и сексуальным влечением становится необыкновенно зыбка. А в завораживающей игре Изабель Аджани чистота и утончённость порой незаметно переходят в странную сверхчувствительность, делающую возможной ту ментальную связь, что соединяет ее героиню с вампиром, от чего центральная сцена самопожертвования Люси начинает напоминать эротическую истому любовников, эдакую ловушку страсти, действенную еще со времен Самсона и Олоферна. И в то же время в попытках Дракулы удержаться от крови при виде порезанного пальца Джонатана Харкера, в презрении, с каким он отталкивает пресмыкающегося перед ним Рэнфилда, а главное - в самом желании любви и понимания очень тонко показано, как незаметно просыпается душа носферату. А вместе с ней и весь его облик невольно приобретает черты драматизма, который проявляется даже не в очевидном одиночестве, а скорее в абсолютной и окончательной невозможности обладания ни жизнью, ни смертью, ибо, как и у лермонтовского Демона, желание прикоснуться хотя бы к частице бытия оборачивается для ночного призрака лишь вечной потерей: надежда - обманом, а любовь - вожделением. И в этом смысле он действительно представляется мучеником, навсегда замкнутым в пространстве между небытием и витальностью - между ужасными гримасами мумифицированной смерти, чьи образы предваряют фильм, и картиной беззаботной игры котят в по-филистерски милой квартирке Харкеров. Режиссер-документалист Херцог даже в своих художественных опытах остается верен характерной для себя манере съемки. Символический подтекст в его фильмах, как правило, мирно сосуществует с абсолютно эмпирическими деталями и подробностями. Он влюблен в сам процесс тягучего движения повествования: послушная камера зачарованно застывает в созерцании дикой природы Трансильвании, неторопливо наблюдает за бытом ее народа, с удивлением рассматривает жутковатые руины обвалившихся стен древнего замка Дракулы. Исповедуя принцип достоверности, режиссер перекрашивает крыс, снимает замедленный полет летучей мыши. Город Висмар предстает перед зрителем как маленький макет вселенной. Сюда тихо приплывает корабль мертвецов, будто даже не контрастируя с рутинной повседневностью жизни. Здесь воссоздается панорама апокалипсиса с пиром во время чумы и плясками смерти, в которых нет однако трагедии, но лишь холодная исследовательская страсть режиссера-естествоиспытателя с интересом наблюдающего за процессом приближения конца. Как и в 'Стеклянном сердце' Херцог стремится угадать, как это будет на самом деле и что ожидает нас там - за изначально очерченным кругом земного существования... Однако неожиданно открытая концовка фильма, этот намек на бесконечность и множественность воплощений, прерывает торжественное шествие смерти, как бы закольцовывая мир не то в безысходности, не то в привычной надежде. И город 'с вечными каналами, которые никуда не впадают', снова начинает свою 'жизнь по кругу', где образ вампира с неизбежностью становится гротескным олицетворением нашего времени.

Какая прекрасная шея… (примерно 42-ая минута фильма) Носферату: Призрак ночи Прочувствуйте фразу – ремейк Мурнау. Какой адекватный режиссер пойдет переделывать Мурнау? Это как охотиться на льва с рогаткой в руках. Все-таки Вернер Херцог больной режиссер. Что творилось в его голове, не знаю. Он бы мог снять очередного “Дракулу” по Стокеру? Легко. Отказываюсь в пользу бедных, ответил господин режиссер. Херцог покадрово (кроме финала, финал получился странный и абсолютно ненужный для такой истории) переснимает старый фильм 1922 года. Люди еще писали, нужно обладать большой смелостью, чтобы покуситься на святое. О чем вы? Какая смелость, посмотрите фильм “Вернер Херцог ест свою туфлю” 1980 года. Сожрал обувь, а-ха-ха. Это ненормальный режиссер, это наглый режиссер. Он верит в себя, ему вообще никто не указ. Классика – не классика. Захотел, сделаю. Был бы Вернер комиком, переделал бы самого Чаплина. Да-да, а самое интересное, что у Херцога получилось не упасть в грязь лицом перед Мурнау. Как я сказал выше, кроме концовки. Ты же ведь снимаешь кино про любовь и свет. Нет? Про Клауса Кински и его гнилую сущность? Тогда ладно, а-ха-ха. Кстати, по поводу актеров. Посмотрите на этот зубодробительный каст. Он даже актеров подобрал чертовски тяжелых на подъем. И если какой-нибудь Бруно Ганц (вечная память, актер скончался на днях) может как-то прогнуться, то Клаус Кински начнет огрызаться, очевидно же. Да и Аджани своеобразная дама. Вы не задумывались, почему Аджани смахивает больше на колдунью (с этими ее гигантскими глазами) из картины “Вий”, чем на девушку главного героя Харкера? Она ведь пугает не хуже самого Носферату Кински. Я серьезно. Это какая-то жесть. Херцог в хоррор больше не залезал, но одного раза было предостаточно. От “Призрака ночи” несет чумой и нечеловеческой слабостью за версту. Кински же в свою очередь показывает запредельный мастер-класс. В его кровососа - веришь! Херцог грузит сильнее Мурнау, абсолютно субъективно. Многим (судя по рейтингу) понравилось. Хотя мне кажется, что подобное кино нельзя советовать всем подряд. Стокер, ремейк Мурнау - конечно, но перед нами Вернер Херцог. Снимая кадр за кадром, режиссер выдает свое неповторимо-депрессивное кино. 7,5 из 10

Уже из названия ясно, что выдающийся баварский режиссёр Вернер Херцог снимал не очередную экранизацию легендарного романа Брэма Стокера, а ремейк шедевра Фридриха Вильгельма Мурнау «Носферату. Симфония ужаса». Таким образом, не питавший ни до, ни после «Носферату» особого интереса к мистическим и мифологическим сюжетам, Херцог, будучи к тому же ярчайшим представителем нового немецкого кино, также называемого «третьим поколением в отсутствие второго», отдал своеобразную дань уважения своему «кинематографическому деду». По факту, несмотря на незначительные изменения, Херцог ваял репродукцию картины Мурнау. Репродукцию невероятно качественную и даже талантливую, но словно бы изначально не претендующую покушаться на лавры оригинала. Величественные декорации, пугающая, выполненная максимально близко к эстетике немецкого киноэкспрессионизма игра света и тени, напористая игра Клауса Кински, специально загримированного под Макса Шрека – всё это от Мурнау. От Херцога остаётся лишь смакование величественных пейзажей Трансильвании и магнетическая музыка Флориана Фрике и его группы «Popol vuh». Однако, несмотря на, казалось бы, тотальный копиизм и нарочитую вторичность, «Носферату: Призрак ночи» не выпадает из качественного контекста фильмов раннего Херцога и производит гипнотическое впечатление, сопоставимое со «Стеклянным сердцем». Тем сильнее гений баварского «дикого мессии», сумевшего выжать максимум, работая вполсилы, да ещё и над не совсем удобным для него материалом. Кроме того, Херцог ненароком поспособствовал сентиментализации вампирской эстетики и появлению сумеречных саг, дневников вампиров и прочего непотребства. Дело в том, что, как без «Агирре, гнева божьего» не было бы «Апокалипсиса сегодня», так и без «Носферату: Призрака ночи» не было бы «Дракулы Брэма Стокера». Да, лента Копполы и названием, и сюжетом отсылает напрямую к книжному оригиналу. Да, романтический флёр, так или иначе, присутствует и у Стокера. Но то лишь флёр. Коппола же развил в своём опусе именно что сентиментальные нотки, присутствовавшие у Херцога и ускорил процесс скольжения вампиров от хоррора к мелодраме. Взять хотя бы Вайнону Райдер из «Дракулы Брэма Стокера», явно опиравшуюся в своей игре на лирический образ, созданный Изабель Аджани. В свете вышесказанного, лента Херцога обретает ещё и культурологические, социальные и эволюционистские подтексты. Весьма недурно для репродукции.

После крайне реалистичного “Строшека”, снятого в 1976 году, в котором целиком и полностью, раз и навсегда развенчивается культ современного американской мечты, Герцог решил вновь вернуться к любимой стезе аутентичного “полуисторического” кинематографа. Будучи крайне уважаемым постановщиком, он смог найти у ряда продюсерских иностранных компаний деньги на воплощение своей давней мечты - экранизации ремейка культового фильма всех времен “Носферату. Симфония ужаса”. Стоит заметить, что фильм Мурнау, вышедший в 1922 году был иконой и образцом для всего творчества Вернера Херцога, который признавался, что именно он является его самым любимым фильмом. “Симфония ужаса” являла собой вершину и, если можно так выразиться, пик могущества культуры немецкого экспрессионизма своего времени. Стоит напомнить, что кинематограф существовал к тому времени всего несколько десятилетий, в нем еще даже не появился звук, и тем не менее по визуальной стилистике он уже давным-давно перешагнул все мыслимые рубежи. Немалую роль тут также сыграли современные течения в живописи, в первую очередь естественно, сам по себе экспрессионизм. Суть его заключалась в том, чтобы всеми мыслимыми и немыслимыми способами, через картинку передать сущность и ядро доминирующей эмоции произведения. Форма для поставленной цели могла претерпевать любые изменения. Собственно, фильм Герцога является данью и даже своеобразной благодарностью этому художественному течению в принципе, ведь именно оно в основном и сформировало его творческий стиль. Для начала стоит сравнить фильм Херцога с оригиналом. Собственно говоря, большей своей частью он является его точным повторением. Нетрудно заметить, что полностью скопирован грим Дракулы, в том числе, с не слишком привычными современному зрителю клыками на самом видном месте. Но на этом сходства не заканчиваются, все повадки, манера поведения, жесты и мимика Графа, как в фильме Мурнау, так и Херцога являются практически точной копией. Не мудрствуя лукаво, режиссер решил также использовать все те же легендарные ракурсы, по сути дела, полностью воссоздавая канонические сцены на новый лад с улучшенным качеством изображения. Если сравнить оба фильма, то можно увидеть не только отдельные сцены, но даже целые фрагменты и эпизоды выполненные строго под копирку. Это касается даже, казалось бы, устаревшего, и характерного скорее для немого кино переигрывания главной героини, которая, очевидно, выпучивает от ужаса глаза несколько больше, чем следует ожидать. Тоже самое относительно нарратива, который являет собой минимальную переработку оригинала во всех отношениях. Однако Херцог в целом ряде других аспектов решает идти иным, своим собственным авторским путем. Фильм Мурнау, даже если его смотреть сегодня, выглядит динамично, “экспрессивно” и, вопреки черно-белому изображению, невероятно ярко. Он полон динамики, экстравагантности, энергичности и пылкости, более того, очевидно, что если сегодня он и выглядит как классика, однако, по теме, манере повествования, разнообразным техническим приемам, можно сделать вывод, что это картина не закрывалась от широкого зрителя в своей аутентичности, но напротив, привносила высокое искусство в массы. Грубо говоря, на момент появления это был своего рода блокбастер, но снятый не братьями Руссо, а скорее Уэсом Андерсоном. Достаточно внимательно послушать музыкальное сопровождения фильма Мурнау - невероятное разнообразие репертуара, полная гамма эмоций от холодного потрясающего ужаса до искрометной радости. Херцог же, видимо понимая, что делает фильм, который является практически стопроцентным ремастером, решает радикально изменить тон картины. Все, что у Мурнау было боевиком, мелодрамой или хоррором, уравнивается в холодности метафизической, экзистенциальной тревоги. То ли из-за недостатка бюджета, то ли согласно собственной авторской задумке, то ли ясно сознавая, что аппетиты современного зрителя безмерны, но Херцог, в итоге, создал камерную экзистенциальную драму, а не хоррор в современном смысле слова. Вся эмоциональность “Симфонии ужаса” Херцога сводится к одной доминанте безысходной тревожности существования. Абсолютно превалирующая часть фильма настроена исключительно на то, чтобы создать атмосферу, нащупать ту самую эмоцию чистого ужаса. Как ни странно, самой страшной частью фильма является первая, в которой главный герой под сводящее с ума музыкальное сопровождение в одиночку добирается через горы в поместье “Дракулы”. Нечто подобное повторяется во вступительной сцене “Сияния”, которая также задает тон всему фильму. Самым продуктивным в отношении к “Призраку ночи” будет провести его сравнительный анализ не только с “Симфонией ужаса”, но и с “Дракулой” Копполы. По факту, именно последний фильм является тем самым современным ремейком, который с удовольствием проглотил современный зритель. Это настоящий хоррор-блокбастер, приправленный большим бюджетом, безукоризненным актерским составом, яростной экпрессией, изрядной долей сексуальности, спецэффектов и острых драматических поворотов, но при этом с оглядкой на оригинал и множеством стилистических отсылок на искусство прошлого. Грубо говоря, “Дракула” Копполы - это “Симфония ужаса”, которую закрыли в вакууме и стали доводить до точки кипения, в то время как “Призрак ночи” - это попытка сохранить в первоисточнике что-то настолько уникальное и аутентичное, что лучшим способом будет вообще ничего не трогать, но перенести всю картину в область трансцендентной метафизики. Можно также сравнить главных антагонистов картин Херцога и Копполы. В “Призраке ночи” - это страдающий от недостатка любви и проклятия вечной жизни холерик-одиночка, который, судя по всему слишком слаб духом, чтобы самостоятельно совершить самоубийство. Его основания цель не столько в том, чтобы сеять ужас и разрушение, сколько в том, чтобы найти аналог успокоения своей душе. У Копполы все прямо наоборот - это яростный, экспрессивный, сексуальный бандит-нигилист, который находит в своем безвыходном положении повод для радости. То же самое касается общей сюжетной направленности. В последнюю версию была добавлена изрядная доля психоанализа и эротики. Поэтому главным конфликтом картины стала уже не просто борьба благородных душевных сил Люси за любовь в своему мужу против мирового зла, но экзистенциальный раскол в ее душе, с одной стороны между нежной преданностью мужу и страстными сексуальными порывами одинокой молодой девушки в расцвете лет. У Херцога эта сексуальность и дуализм еще только намечается в последней сцене соблазнения Дракулы. Однако, в отличие от позднейшей голливудской версии, “Призрак ночи” еще может позволить себе невероятно длинные, тягучие и можно сказать, медитативные кадры, буквально заставляя зрителя ощутить ужасающую красоту горных пейзажей, когда на них медленно наползает ночной мрак или прочувствовать неспешность, размеренность и методичность эпохи конца девятнадцатого века, на которую уже находила чума современного общества потребления с безудержной спешкой, ненавистью, сексуализацией и насилием (в картине Херцога любимая тема гибели цивилизации в виде нашествия крыс и прочего символизма представлена превосходно). Резюмируя, стоит сказать, что на сегодняшний момент, это вероятно лучшая экранизация “Дракулы” из существующих. С одной стороны, она избегает пафоса и манерности современного кинематографа, с другой - черпает лучшее из оригинальных источников перенося эти плоды на уникальную почву независимого авторского кинематографа семидесятых годов.

Как падший ангел, рухнувший на землю, Возлюбил он мрак, саваны и склепы. Путь Джонатана Харкера отнюдь не легок, а путешествие его, честно говоря, весьма сомнительная затея, однако как добропорядочный перед своими обязательствами гражданин, он не волен отказываться. Все очень просто. Работа и долг – одни из важнейших единиц человеческого быта. Нельзя сказать “нет” хихикающему сатиру, именующего себя “начальником”. Единственное и самое сокровенное, что наполняет душу Харкера теплом перед долгой дорогой, разговоры со своей очаровательной возлюбленной Люси, прогулки по дорогам, блистающим от солнечных лучей, которые игриво рисуют желтые узоры на лицах двух влюбленных, поднимаясь от пяток к счастливым глазам. Если бы люди... А точнее оказавшийся в довольно необычной ситуации Джонатан владел бы редким даром предсказателя, то ноги бы его в Трансильвании не было. Именно туда, в не оттоптанные раньше дальние края ведут ноги молодого клерка, а цель его – встретится с загадочным графом Дракулой, на чье имя наложено табу суеверными и богобоязненными. “Носферату: Призрак ночи” – еще одно дыхание, наполняющее легкие небезызвестного романа Брема Стокера новыми силами. Даже будучи ориентированной на ленту “Носферату: Симфония ужаса”. Детище Вернера Херцога довольно неторопливо в своей экспозиции, однако подобная неторопливость нужна для разогрева зрительского любопытства, ведь Джонатана Харкера ждут непреодолимые на первый взгляд каменистые склоны и встреча с дьяволом во плоти, поэтому героя следует своему пути короткими, однако верными шагами. Тем временем у зрителя есть возможность насладится чудесными пейзажами, до того как мелькнут первые детали антуража мрачного замка. А уже в самом замке, атмосфера страху усиливается еще больше, даже без фокусов с зеркалами и тенями, они компенсируются непревзойденной игрой Клауса Кински, великолепно воплотившего роль бессмертного существа, в то время как миловидная Люси, сыгранная Люси, олицетворяла человечность, о которой кровососущий граф давно позабыл. Кинокартина Херцога это зрелище демонстрирующее жизнь и смерть, одиночество и единство, в этом мире живут расставания и воссоединения, этот фильм похож на мастерски сыгранное театральное представление, поведавшее о нераскрытых мирах тьмы и света, о любви и ненависти.

Путешествие Джонатана в замок графа Дракулы решено в привычном Херцогу ключе: сквозь наводящие священный трепет пейзажи, ошеломительная красота которых способна свести с ума даже самого здравомыслящего человека. Сам замок – будто воплощенная галлюцинация, своей атмосферой запустения завораживает героя. Одержимость смертью – одна из постоянных маний героев художественной вселенной Херцога. В данной картине мы имеем дело с двумя противоположными стремлениями – влечение к смерти у смертных и жажда жизни у вампиров, которые больше всего на свете хотят снова стать простыми людьми. Эта неожиданная перекличка мотивов в столь разных кинематографических мирах, как работы Вендерса и Херцога, говорит о том, что философия дороги, онтологическое понимание путешествия, пусть и разное, диктует для этих режиссеров общие координаты эстетического поиска. Однако, не только восприятие путешествия как внутреннего пути, пути к самому себе, сквозь многочисленные преграды, имеющие как географические, так и психологические причины, роднит картины Вима Вендерса и Вернера Херцога, ведь вектор их движения пролегает вдали от серой буржуазной повседневности, между безысходным пессимизмом в отношении мира и оптимизмом в отношении духовных ресурсов каждой отдельной личности в направлении поиска необходимой как воздух поэзии жизни.

Мог ли подумать директор-распорядитель лондонского театра 'Лицеум' Абрахам Стокер, более известный под именем Брэм, что опубликованный им в 1987-ом году очередной роман, над сбором материала для которого он трудился целых восемь лет, даст миру одного из самых популярных и зловещих вымышленных литературных персонажей, который навсегда войдёт в современный фольклор. И имя этого персонажа известно, пожалуй, каждому человеку, проживающему на нашей планете, - это сам граф Дракула собственной персоной. Дракула просочиться во все сферы искусства: с него будут черпать вдохновение другие писатели, поэты, художники, скульпторы, музыканты, авторы комиксов и, конечно же, кинематографисты. Как раз кино, наверное, то самое направление искусства, которое наиболее часто эксплуатировало так или иначе образ графа Дракулы. Шутка ли сказать, что ещё на заре формирования кинематографа этот вампир уже попадал на плёнку в 1920-х годах в снимаемых фильмах в России (хотя это не точно) и Венгрии. Но самым известным первым фильмом о Дракуле стала лента немца Фридриха Вильгельма Мурнау 'Носферату, симфония ужаса', вышедшая ровно столетие назад - в 1922-ом году. Этот признанный всеми шедевр киноискусства от гения экспрессионизма Мурнау до сих пор занимает высокие места в различных престижных топ-листах, в том числе 'Носферату, симфония ужаса' занял 21-е место в списке '100 лучших фильмов мирового кинематографа' от журнала 'Empire' от 2010-го года. Несмотря на то, что Мурнау по не совсем понятным причинам изменил имена действующих лиц, всем было ясно, что литературным первоисточником стал роман Брэма Стокера, что привело к недовольству вдовы писателя, но это отдельная история. Одним же из главных поклонников шедевра Мурнау оказался его соотечественник Вернер Херцог, которого критики склонны относить к представителям 'Нового немецкого кино', хотя сам Херцог это отрицает. Однако, он заявлял, что хотел бы снять ремейк 'Носферату, симфонии ужаса', и в 1978-ом году Херцог приступил к разработке проекта, о котором он давно мечтал, а уже в начале следующего года мир смог ознакомиться с фильмом Херцога, получившим название 'Носферату: Призрак ночи'. Главные роли в этом фильме получили немец Клаус Кински, француженка Изабель Аджани, швейцарец Бруно Ганц, француз Роланд Топор и австриец Вальтер Ладенгаст. Главными отличиями от оригинального фильма Мурнау стали те, что Вернер Херцог вернул персонажам их имена согласно книге Брэма Стокера, а также, что в отличие от немой чёрно-белой ленты Мурнау у Херцога ремейк вышел, естественно, звуковым и цветным. Но некоторые сцены Херцог воссоздавал с дотошной детальностью, что было благодарственным оммажем Мурнау за его выдающуюся работу. И для натурных съёмок Трансильвании, где и обитал зловещий граф-вампир, была также выбрана Чехия, как в своё время сделал Мурнау в Словакии. Но давайте переключимся от проведения аналогий и различий, и уже окончательно перейдём к картине 1978-го года 'Носферату: Призрак ночи'. Что сразу бросается в глаза в фильме Херцога - это его визуальная составляющая. Этот режиссёр известен тем, что всегда старался добиться кинематографического эффекта (чего только стоит создание его фильма 'Агирре, гнев божий' (1972), который строго противопоказан впечатлительным людям). И вот в 'Носферату: Призрак ночи' ты буквально переносишься в эпоху конца 19-го века, впитываешь быт тех времён, лексикон людей, мрачность обстановки, социальное расслоение и множество других нюансов. Но главным оказывается то, что уже на инстинктивном уровне ощущаешь атмосферу картины: жуткую, отталкивающую, завлекающую как паук в свои сети, практически сразу же появляется отчаянное желание бежать куда-то, бежать подальше от этих мест, подальше от всех этих людей. Херцог доводит до совершенства это неприятное состояние, когда в натурном образе снял сцены со множеством крыс. В общем, режиссёр оказался верен себе и своему авторскому почерку. Образ графа Дракулы воплотил Клаус Кински, с которым Херцог проживал в одной квартире будучи подростком. Кински известен своим эксцентричным поведением и открытой агрессией. А ещё Херцог и Кински часто открыто враждовали, но у них было ещё несколько совместных проектов. Кински в неподражаемом стиле передаёт образ зловещего вампира, от которого бегут мурашки, ведь он больше похож на антропоморфную крысу, нежели человека. А его дрожащие движения и полные жажды глаза, когда он испытывает неотвратимое желание испить чьей-либо кровушки, даже вызывают ужас и откровенное отвращение. И тут приходится констатировать, что Кински, конечно, актёр выдающийся, но его характер и манеры поведения создали ему неоднозначную репутацию. Роль всепоглощающего притяжения графа Дракулы - Люси Харкер - исполнила одна из наиболее титулованных французских актрис Изабель Аджани, которая свободна владеет немецким языком, и ко времени съёмок в 'Носферату: Призрак ночи' уже имела в коллекции номинацию на 'Оскар' за роль в фильме 'История Адели Г.' (1975). Аджани воплощает своего персонажа в 'Носферату: Призрак ночи' в своей манере - крайне драматическим образом, выражая с одной стороны хрупкость своей героини, а с другой - загадочность; неудивительно, что граф Дракула стал одержим этой женщиной. А ещё она молчалива, но когда у неё появляются реплики, то произносятся они с таким надрывом, что всё внутри обрывается. Оставляет о себе неизгладимые воспоминания Ролан Топор, сыгравший сходящего с ума Ренфилда. Вообще Топор не только актёр, а вообще творческая личность, увлекавшаяся всеми направлениями искусства. И в 'Носферату: Призраке ночи' он сыграл безумца в очень экспрессивной манере, пробирая до жути своим одержимым смехом. И как вердикт всему фильму в целом, то для кого-то он станет кинокартиной вне категорий, а кто-то не сможет досмотреть его до конца, но то, что он останется надолго в воспоминаниях - это точно. 9 из 10

Какие только именитые режиссёры не экранизировали роман Брэма Стокера «Дракула». Начал Фридерих Вильгельм Мурнау — один из родоначальников немецкого экспрессионизма. Продолжил Тодд Браунинг, поставивший многим известный «Уродцы». Даже Фрэнсис Форд Кополла снял в 1992 году свою версию. Да, Дракула поистине пользовался когда-то популярностью. Коснулось это и Вернера Херцога. Решив переснять великое детище Мурнау, кто, как не он, вернёт ту зловещую и леденящую атмосферу ужаса в самых лучших традициях немецкого экспрессионизма. Что ж, надо сказать, Херцог снял хороший фильм. Даже сейчас картина выглядит достойно. Но оригинал, разумеется, не переплюнул. Всё-таки Мурнау сделал в каком-то смысле невозможное. Да и в формате немого кино история смотрится намного лучше. Сюжет всё тот же, каких-то сильных изменений нет. Атмосфера выдержана в самых лучших традициях жанров ужасов. Обстановка нагнетается. Чувство тревоги заполняет душу. Саспенс так и льётся ручьём. Антураж великолепен. Херцог переносит нас на задворки голландского города просто в секунду. Декорации, замок Дракулы, действительно, внушают. Сам же Дракула восхитителен. Клаус Кински играет очень убедительно, его по-настоящему боишься, не зная чего от него ожидать. Грим бесподобен. Эти длинные когти, эти безжизненные глаза, эти два торчащих клыка истинно вызывают отвращение (в хорошем смысле). Город, снятый оператором Йёргом Шмидтом-Райтвайном навевает самые приятные воспоминания оригинала. Его безумные жители, полчища крыс потрясают до невозможного. Ты так и чувствуешь, что город мёртв и ничего ему уже не поможет. Ужасно и леденяще. Музыкальное сопровождение во многом этому способствует. Пронзительные композиции так и прожигают сердце, заставляя всё сильней и сильней бояться неизбежности. В финальном акте актриса Изабель Аджани открывается с очень хорошей актёрской стороны. Перед нами, действительно, напуганная женщина, которая абсолютно не понимает что происходит вокруг неё. Пусть Херцог не изобретает нового, но он бережно переносит оригинал Мурнау в более аутентичную Германию, преподнося картину в лучших традициях немецкого экспрессионизма. Всё так же, как и когда-то в свои времена делал Мурнау: застыть в ужасе от леденящей кровь истории и поражаться изобретательным приёмам кинематографа даже спустя многие годы.

Какие только именитые режиссёры не экранизировали роман Брэма Стокера 'Дракула'. Начал Фридерих Вильгельм Мурнау - один из родоначальников немецкого экспрессионизма. Продолжил Тодд Браунинг, поставивший многим известный 'Уродцы'. Даже Фрэнсис Форд Кополла снял в 1992 году свою версию. Да, Дракула поистине пользовался когда-то популярностью. Коснулось это и Вернера Херцога. Решив переснять великое детище Мурнау, кто, как не он, вернёт ту зловещую и леденящую атмосферу ужаса в самых лучших традициях немецкого экспрессионизма. Что ж, надо сказать, Херцог снял хороший фильм. Даже сейчас картина выглядит достойно. Но оригинал, разумеется, не переплюнул. Всё-таки Мурнау сделал в каком-то смысле невозможное. Да и в формате немого кино история смотрится намного лучше. Сюжет всё тот же, каких-то сильных изменений нет. Атмосфера выдержана в самых лучших традициях жанров ужасов. Обстановка нагнетается. Чувство тревоги заполняет душу. Саспенс так и льётся ручьём. Антураж великолепен. Херцог переносит нас на задворки голландского города просто в секунду. Декорации, замок Дракулы, действительно, внушают. Сам же Дракула восхитителен. Клаус Кински играет очень убедительно, его по-настоящему боишься, не зная чего от него ожидать. Грим бесподобен. Эти длинные когти, эти безжизненные глаза, эти два торчащих клыка истинно вызывают отвращение (в хорошем смысле). Город, снятый оператором Йёргом Шмидтом-Райтвайном навевает самые приятные воспоминания оригинала. Его безумные жители, полчища крыс потрясают до невозможного. Ты так и чувствуешь, что город мёртв и ничего ему уже не поможет. Ужасно и леденяще. Музыкальное сопровождение во многом этому способствует. Пронзительные композиции так и прожигают сердце, заставляя всё сильней и сильней бояться неизбежности. В финальном акте актриса Изабель Аджани открывается с очень хорошей актёрской стороны. Перед нами, действительно, напуганная женщина, которая абсолютно не понимает что происходит вокруг неё. Пусть Херцог не изобретает нового, но он бережно переносит оригинал Мурнау в более аутентичную Германию, преподнося картину в лучших традициях немецкого экспрессионизма. Всё так же, как и когда-то в свои времена делал Мурнау: застыть в ужасе от леденящей кровь истории и поражаться изобретательным приёмам кинематографа даже спустя многие годы.