Рождественская песнь

Начать с того, что Марли был мертв. Сомневаться в этом не приходилось. Итак, старик Марли был мертв, как гвоздь в притолоке. Он не должен был ничего почувствовать, когда в лютый мороз некий юный джентльмен с физиономией порядком обветренной и усеянной прыщами, стал мочиться на его надгробье, сопровождая сие цветистыми выражениями в адрес усопшего. Закончив опорожняться, молодой человек стряхнул на могилу оставшиеся капли, застегнул ширинку и удалился. Воцарилась тишина, нарушаемая лишь посвистом ветра. Только пробегавшая мимо одноногая собачка тоже хотела пописать на могилку, однако, задрав ножку, упала и заскулила, когда холод обжёг её беззащитный розовый животик. Все гуще туман, все крепче мороз! Спасаясь от столь недружественной погоды, парящаяся урина впиталась в землю, преодолев слои грунта, и покропила лицо покойника. Покойник, несколько раз причмокнув, протер глаза пальцами, опрометчиво сунул их в рот и стал материться... Уже по этой сцене понятно: сценарист «Острых козырьков» Стивен Найт, никогда не живший в викторианской Англии, покажет белому шовинисту, сексисту, абьюзеру и наверняка гомофобу Диккенсу, как надобно изображать его эпоху. Показал, что и говорить, на славу. На месте Марли отчетливо проступает фигура самого Диккенса — поруганная, обсиканная, причем незаслуженно, в отличие от Марли. Сцены с ним — ещё лучшее, что здесь есть: они хоть по-хулигански забавны. Провалившись в Ад, куда подобно струйке юного джентльмена, успела просочиться вездесущая политкорректность, Марли тщетно пытается откупиться от чернокожего беса медяками со своих глаз — сценка, достойная Терри Пратчетта. Тем не менее, этот комический образ не только проигрывает трагической фигуре из повести, но и откровенно выбивается из того потока чернухи, который обрушивают на нас создатели фильма. Не будучи фанатом сериалов, я не знаком и с чрезвычайно популярными творениями мистера Найта. И теперь, признаюсь, желанья не имею. В трехсерийном «новом прочтении» мэтр наступает на все грабли желторотого ученика драмкружка. Он не «выжимает слезу коленом», он вышибает её свинчаткой, вместе с зубами, как, вероятно, поступают герои «Острых козырьков». Для него нет запрещённых приёмов и мест — он бьёт и выше, и ниже пояса. Давай, бессердечная скотина, ужасайся! Вот тебе издевательства над детьми! Над животными! Педофилия! Домогательства! К матери! Малютки! Тима! Больного! Ребёнка! Который! К тому же! Карлик! Скруджа в детстве отверг отец? Давайте его ещё директор интерната насиловать будет каждое Рождество! Недостаточно трагично? Пусть его насилуют по соглашению с отцом вместо платы за обучение! Вам ещё мало? Папаша отрежет голову ручному мышонку на глазах у сына. Ништяк. Будь свинчатка настоящей, мы бы действительно рыдали в голос — пусть не от сострадания, лишь о собственных зубах и ценах на стоматолога, но рыдали бы. В реальности же мы потеряли лишь три часа жизни (правда, в отличие от зубов, безвозвратно), взамен получив игривые мысли: на чём ещё мог сэкономить батя? Кроме директора маленького Эбинизера вполне могли бы насиловать: Молочник Пекарь Мясник Аптекарь Сапожник Портной — Папаша Скрудж Алчный Такой! (Отдельный вопрос — как вообще должна заключаться подобная сделка? Директор рискнет предложить её случайному родителю — «...А хотите сэкономить?» — или родитель — случайному директору — «Господин директор, вы часом не педофил? У меня сугубо деловой интерес...»?) Ладно, во всяком случае этот креатив даёт Скруджу действительно веский повод ненавидеть Рождество и людей... При том, что персонаж Диккенса не был жертвой, свою душу годами уродовал сам, что и раскрыли ему Духи, показав людей, вопреки нужде остающихся людьми. Но тут у нас речь о, цитирую, «самобытном, талантливо сделанном произведении по мотивам»... Какие же еще мотивы обнаружил у Диккенса модный сценарист? Скрудж превратился в эдакого философствующего демона — Гай Пирс отыграл, надо признать, блестяще. Но философия эта похабного толка: пришедшей просить денег на операцию для Малютки Тима миссис Крэтчитт он предлагает раздеться, но вместо того, чтобы употребить несчастную женщину «по прямому назначению», сношает ей мозг: вот, мол, все покупается. Вдвойне униженная женщина не остается в долгу — ИМЕННО ОНА насылает на Скруджа движение МеТоо в лице Духов. Ибо у Диккенса острая нехватка сильных женщин. Которые педераста в наскоке пистолетом остановят и вторым Духом в сюжет войдут, как сестра Скруджа Лотти (почему не Фэн?). Решение сделать вторым Духом близкого Скруджу человека выглядит любопытно, но жизни в Лотти не больше, чем в комсомолке с плаката: это дежурный «сильный женский персонаж» — вроде боевых девиц в штанах и с револьвером, коих раньше впихивали во второразрядные экранизации классики ради фансервиса, а сейчас суют во имя толерантности. Как-то даже неловко говорить о таком элементарном недостатке, как несбалансированность — первый из трёх Духов (Энди Серкис, похожий на угрюмого и побитого Гэндальфа) занимает две трети хронометража, оставляя мало времени всему «третьему акту», отчего размеренное (и довольно занудное) повествование вдруг срывается с места в карьер, чтобы резко оборваться. Не хватило места даже для примирения Скруджа с племянником, который в конце просто не появится. Но все сюжетные дыры, невыстрелившие ружья, слитые персонажи, запрещённые приёмы, простительные авторам фанфиков, но не маститому сценаристу — ничто рядом с главной проблемой: отсутствием внятной идеи, которая оправдывала бы изменения. Мистер Найт! Классика потому и классика, что всё в ней выверено, каждая деталь на своём месте, и если Вам вздумалось что-то заменить — не добавить, а именно заменить — нужна причина получше, чем желание выделиться. И формально у Вас такая причина есть — взглянуть на всем известный сюжет с позиций дня сегодняшнего. Но что это за позиции? Хорошо, мы увидели, что в викторианской Англии все было очень плохо: женщин домогались, детей насиловали, животных убивали, рабочих губили; мы полюбовались карликами, обоссанными могилами, быдлом и извращенцами; но что Вы хотели всем этим сказать, мистер Найт? К чему было это нагромождение мерзостей, доведенное до гротеска? Вы выбросили всё светлое, что было в повести, все, во что верил Диккенс, не по наслышке знакомый с нуждой и бесправием, и во что не верит Ваш изнеженный современными благами ум, выкинули любые намеки на возможность просветления и искупления, оставив право на силу духа только сильным и независимым женщинам... но что вам есть предложить вместо? А ничего. Современное «прогрессивное» общество, давно отвергнув веру в высшие силы и человеческий дух, само не обрело ничего взамен, так что оно может предложить? Оно не умеет ПРОЩАТЬ — лишь ПРИНИМАТЬ ИЗВИНЕНИЯ; не знает, что такое ДОБРО, только возведённая в культ СПРАВЕДЛИВОСТЬ; преуспело в бичевании прошлого и настоящего, но не способно представить сколь-нибудь позитивной картины будущего. Неудивительно: будущее общества, живущего обсасыванием настоящих и мнимых обид, может оказаться куда более пугающим, чем последний из гостей Скруджа.