Глупый фильм об убийстве
Когда-то я думала, что причина мораториев на смертную казнь в 90=х годах прошлого века— это возможность судебной ошибки. Теперь я знаю, что это не так. Однако пан Кесьлёвский сумел меня удивить. Он предложил свои аргументы. И как я узнала из Википедии, в Польше, оказывается, его послушались. Его убийца — конченый подонок. Режиссёр не оставляет никаких сомнений, каждое взаимодействие парня с людьми документируется камерой. Это психопат с манией убийства, и приговор — лишь дело времени, это подтверждает умудрённый опытом судья. Да мы сами всё видели. Но что делает пан Кесьлёвский: он включает в историю трепетного адвоката, который не только толкает речи, но до последнего выслушивает убийцу и даже плачет над ним. Оказывается, этот вдохновенный неофит милосердия нужен режиссёру, чтобы провести следующую мысль: государство не имеет права казнить преступников. Никто не имеет права отбирать чужую жизнь. Дело даже не в сомнениях, как я всегда думала, а в том, что нельзя нарушать заповедь «не убий». А мне слёзы адвоката убедительными не кажутся. Я лично очень рада, что подонка остановили, и он больше не будет бросать камни с моста на проезжающие машины. Казнят его или дадут пожизненное — мне не важно. Чтобы мне было это важно, я должна увидеть глубокое раскаяние преступника — только оно хотя бы отчасти может оплатить смерть убитого им человека. Может быть, режиссёр показал глубокое раскаяние? Да ничуть. Паренёк переживает за своё место на кладбище. Пан режиссёр предельно нейтрален. Он не хочет, чтобы мы к кому-нибудь привязались, он проводит чистый эксперимент: да, все плохие, но убийство — зло, точка. Государство совершает такое же убийство, как упырь, которого оно казнит. Вот такая в фильме главная, и в общем-то единственная, мысль, к которой у меня также одна претензия: это глупость. Нельзя государство наделять человеческим сознанием. Государство живёт не по заповедям, а по закону. Оно не может отказаться от насилия, потому что оно само по себе инструмент насилия. Оно нужно для того, чтобы с помощью насилия защищать слабых от сильных. Убийство должно быть отмщено, иначе убийца получает преимущество перед убитым. Получается, что можно просто так убить человека. И не страдать, и продолжать жить. И государство будет стоять на страже твоей жизни. Оно не может помешать подонку убивать, но может подонка защитить. Так? И это правильно с точки зрения пана Кесьлёвского? А по-моему, если государство не берёт на себя эту роль — защитить слабых — то зачем оно нужно. Этот фильм про убийство никак не связан с принятием моратория на смертную казнь. Он для этого недостаточно убедителен. Смертную казнь в Польше (как и в России) отменили не потому, что все вдруг прониклись заповедями божьими, а потому, что пало государство. 3 из 10
Преступником меньше — преступлением больше
Через две минуты резкий хруст возвестит о том, что одного из нас больше нет - станет одним сознанием, одной вселенной меньше (Джордж Оруэлл. Казнь через повешение) Ни в чём не повинный котенок повешен на перекладине ржавого турника — тоскливое напоминание о неотвратимости и внезапности смерти — «Короткий фильм об убийстве» Кшиштофа Кесьлёвского с первых кадров нещаден к зрителю. Окутанная жёлтым флёром сепии, Варшава видит агонию так и не прижившегося в Посполитой социализма. Еще проводятся партсобрания и слышен шепот лозунгов, но уютные улочки центра и грязные дворы спальных районов задыхаются от смрада разлагающегося государства. В этой едкой среде окисают личности и запекаются человеческие чувства. На фоне социального декаданса Кесьлёвский обращается к шестой заповеди, а понимает её буквально, подвергая критике первобытный принцип талиона. Русскую классику можно эксплуатировать бесчисленное множество раз — тварь ведь она и божья, а то и просто последняя тварь, в зависимости от ситуации. Да только новейшее время вносит свою правку — за глухую глупость больше не отделаться восемью годами каторги. Но ведь «Не убей» — заповедь, адресованная не только бедным простолюдинам, а равно и сильным мира сего. Взяв на себя функцию палача, государственный аппарат расписывается в собственном бессилии, неспособности подавить социальную дикость, им же, по сути, и рождаемую. «Короткий фильм» вовсе не о возмездии, как может показаться, а о бесценности человеческой жизни. Три героя, три цвета Кесьлёвского, растворившихся в пресноватой палитре. Их судьбы никак не связанны, но фатум в творчестве польского режиссера всегда играл какую-то особую роль. Ленивый таксист Вальдемар, что собак предпочитает пассажирам; праздно шатающийся молодчик Яцек, будто озлобленный на весь мир; воодушевленный гуманист Пётр, невидящий за собственным адвокатским благополучием насущных проблем. Неспешное повествование словно разбито на три независимых плоскости, пересекающихся под острыми углами. И если фильм Кесьлёвского действительно короткий, то убийство в нём долгое и чрезвычайно мучительное. Умирая, герои цепляются за жизнь, хрипя и хватая ртом воздух, вырываясь и моля о пощаде даже тогда, когда все уже решено за них. Хруст разбиваемой булыжником лобной кости заглушает жалкие рыдания, а Кесьлёвский в своем замысле достигает парадоксального эффекта — побуждает зрителя проникнуться состраданием сначала к неприглядному социопату, а затем и вовсе подонку, приговоренному к казни за смерть первого. Хоть краем глаза заглянуть через объектив камеры в душу убийце, оказавшемуся на месте жертвы, увидеть там животный ужас и едва различимые остатки человечности. Но этот взгляд мимолетен, узнать героев как следует не получится, а полноценно раскрыт разве что характер адвоката Петра, стороннего наблюдателя, слишком чувствительного для своей профессии, но прошедшего со своим случайным подзащитным до самого эшафота. В его образе словно сам Кесьлёвский — беспомощный, возопивший, но не принявший как есть законы, живя по которым, мир однажды останется слепым.
Банальный фильм об убийстве
Минимальный камерный фильм, стилистически выверенный с пугающей скрупулезностью. Достоинства картины лежат в чисто формальной плоскости: это образцово-показательная режиссура, работа оператора и монтаж. Кроме того, чтобы передать психологическое состояние персонажей, Кесьлевский использует оригинальный визуальный прием: выделение одних объектов посредством затемнения других. Это придает фильму определенной атмосферности, по большей части, тревожной, которую усугубляет подчеркнуто блеклый видеоряд, почти полное отсутствие людей на улицах в некоторых сценах (привет «Одержимости» Жулавского) и мертвая кошка в кадре. Теперь о минусах. С минимумом персонажей и донельзя простой историей нелегко напортачить, тем не менее, в фильме есть не совсем логичные сцены: например, один из героев спрашивает дорогу у постороннего человека, хотя тут же стоит милиционер и логичнее было бы спросить у него (ищите в этом, если хотите, скрытый смысл). По сюжету между убийством и судом над убийцей проходит год, но этого не ощущается. Также неудачен почти карикатурный показ момента казни и ее исполнителей: в данной сцене режиссер очевидно сбился со стиля ради демонстрации своего собственного отношения к теме. Сегодня сложно судить о революционности этой картины и о том, имела ли она место вообще: непредвзятому и видавшему виды киноману 21 века фильм покажется пустым и банальным, не добавляющим никаких новых аргументов в вагон споров о высшей мере наказания и уступающим гораздо более провокационной, яркой и оригинальной картине Нагисы Осимы «Смертная казнь через повешение». Сама сцена убийства, которая, видимо, была призвана шокировать тогдашних зрителей, вряд ли сильно шокирует зрителей сегодняшних. В своих фильмах Кесьлевский почти всегда озвучивает правильные мысли, но идет на компромисс со зрителем, словно боясь отпугнуть его излишней нетривиальностью (в отличие от того же Осимы), ожидаемо скатываясь в банальность. Аккуратные и старательные фильмы Кесьлевского с помощью проверенных приемов искусно потакают вкусам киноманок, любящих, чтобы кино было доступным по форме, в меру провокационным и при этом симпатичным. Поклонники режиссера утверждают, что благодаря этой картине в Польше был введен мораторий на смертную казнь, хотя это всего лишь совпадение (как известно, «после этого» не значит «вследствие этого»). Вечный вопрос, поставленный фильмом, так и остался вечным вопросом.
«… фильм, в сущности, не о смертной казни, а об убийстве вообще. Об убийстве, которое всегда — зло. Вне зависимости от мотивов, от того, кто убивает и кого.»
Короткий фильм об убийстве - это полнометражная адаптация польского режиссера Кшиштофа Кесьлевского, часовой цикл из серии «Декалог», которая являет собой сборник современных представлений о десяти заповедях, действия которых происходят в соцреалистической Варшаве в Польше. Этот фильм - «Не убий» - по сути, о двух отдельных убийствах. Яцек - молодой подросток, убивает ни в чем не повинного таксиста, по-видимому, без мотивации, за которое его судят, а позже казнит государство. Это простой по сюжету, короткометражный фильм об убийстве - представляет собой тяжелое обвинение по всем его формам, будь то в форме акта жестокости, организованного или законного убийства путем казни. Кесьлевский, явно вдохновленный задокументированным движением по проблемам человека в 70-х годах, представил фильм как мрачную и удручающую реальность. Снятая на месте происшествия, обветшавшая коммунистическая Варшава в Польше после окончания холодной войны, придает фильму темный и меланхоличный фон. Ощущение документальности фильма усиливается тем, как он снят, без «трекинговых» снимков или операторской тележки. Только камера наблюдателя, которая помещает нас, неразборчивого зрителя, в самую гущу фильма. Иногда это может вызвать тошноту в некоторых сценах, однако это было задумано Кесьлевским, который хотел показать насколько отвратительно убийство. По идее режиссера, был специально использован тонкий зеленый фильтр, который должен ассоциироваться у зрителя с мочой, но это придает целлулоидный и мрачный вид, соответствующий такому же настроению фильма. Эта минималистичная съемка позволяет нам сосредоточиться на детальных реакциях и действиях персонажей фильма, которые достигают ужасающей кульминации во время обеих серий убийств, вероятно, двух из самых великолепно исполненных убийств, когда-либо снятых на пленку. Кесьлевский не пытается объяснять убийство Яцека, потому что он явно не хочет потворствовать его мотивам, которые могли бы заставить публику пожалеть его. Вместо этого просто показывает казнь Яцека как контратаку убийству таксиста, тем самым заставляя нас сравнивать ужасающий характер действий обеих сторон, раскрывая суть фильма. Первое убийство на заднем сиденье такси, вне всяких сомнений, жестоко, но по идее фильма - казнь столь же непростительна, что свидетельствует о том, что, хотя и законна, но лишена человечности и праведности во всех отношениях, как и само хладнокровное убийство. Это блестящая иллюстрация недостатков и противоречивого характера смертной казни, которая повторяет действие убийцы вместо отстаивания справедливости. Кесьлевский явно намеревался подчеркнуть это в своем фильме. Он, как и многие другие, считал, что смертной казни нет места в ХХ веке. Я не удивлюсь, если многие, кто начинает этот фильм в положительном ключе к смертной казни, в конечном итоге решительно выступят против нее к тому времени, когда начнутся титры. Если это звучит слишком самонадеянно, то примите во внимание тот факт, что этот фильм привел к запрету смертной казни в Польше. Это несомненно доказывает силу фильма. Теперь выражу недовольство тем кто выступает против смертной казни. В фильме по большей части избегнута ошибка обвинения в смертной казни. Это может подтвердить чувства противников казни. Но это никак не повлияло на мое безразличие к использованию казни в качестве наказания для людей, безосновательно убивающих мирных жителей. Неточно говорить о казнях в системе уголовного правосудия и делать из этого обобщения обо всех убийствах, санкционированных государством. Военные действия, приведшие к гибели людей, так же являются убийством. Я гораздо больше сочувствую непреднамеренным жертвам оправданных военным действиям, чем осужденным убийцам. То есть, например, я бы изначально поддержал защиту граждан страны от ощутимой угрозы. Выразил сочувствие к так называемому сопутствующему ущербу от ошибочных или неточных бомбардировок, а также к друзьям и членам семей этих жертв. В качестве приоритета своих симпатий я ставлю усилия по предотвращению такого сопутствующего ущерба и выплате компенсации его жертвам и выжившим намного раньше, чем беспокойство о судьбе осужденных мерзких убийц. Разве те из вас, кто выступает против смертной казни, не могут найти большего сочувствия к более достойным делам? Мы в одном шаге от идеального мира, но начинаем беспокоиться об осужденных. А до этого есть более достойные решения проблем для наших ограниченных ресурсов. Что касается фильма, он оставил у меня нейтральное впечатление. Хотя признаю что использование зеленых оттенков, которые затемняют различные части экрана (иногда верхнюю полосу, иногда боковую, иногда вокруг центра, иногда просто угол или любую другую область) отвлекают и имеют «символическое значение». Символы, которые менее очевидны, меньше отвлекают от истории, но более эффективны. Эта техника съемки привлекла к себе слишком много внимания. 6 из 10
Короткая рецензия о фильме
Сия кинолента является для меня первой в творчестве Кесьлевского и первой из цикла декалог. Сюжет достаточно прост в своем написани. На сцене молодой повеса, слоняющийся по городу и докучающий прохожим, не знает, чем себя занять; средних лет вредный, напыщенный и привередлевый таксист из спального района; и целеустремленный амбициозный начинающий практическую деятельность молодой адвокат. Казалось бы, что может связывать этих трех людей, которым, на первый взгляд, место в совершенно разных фильмах. Скажу сразу, что 'Короткий фильм об убийстве' - глубокоатмосферная лента, в которой имеет значение любая деталь. Лично я, сколько ни старался, так и не смог после просмотра представить Варшаву при свете солнца. Фильм пропитан насквозь библейскими мотивами, но мне, как лицу заурядному и далеко не творческому, разглядеть их тяжеловато. Лишь явственно ощущается их повсеместное присутствие. Возможно, стоит пересмотреть картину и попытаться узреть нечто большее. Убийство - не главное, что есть в фильме. Куда важнее прочувствовать заповедный образ (Не убей). Лично мне остался совершенно непонятным финал. Он показался больше политическим, чем духовным. Не мне советовать мэтру авторского кино, но, возможно, стоило оставить зрителя в неведении во время сцены в суде. В целом же, картина оставляет глубокое впечатление. В особенности западают в душу пасмурная, грязная, местами противная Варшава (есть в этом что-то от Петербурга Достоевского и от всем известного романа) и музыкальное сопровождение, в котором слышится отчуждение и обречение. Это сочетание создает 'наилучшую' атмосферу для совершения убийства, которое точно так же должно быть грязным и вызывать у зрителя характерные сокращения лицевых мышц. 8 из 10
NN
Nikita Naipatchenko
Кинокритик
Позитивный отзыв
Глазами на мир через зеленую линзу
Этот фильм о самом краеугольном грехе, который был прописан в десяти заповедях, а именно — «Не убий» / «Не убивай». Сама же лента является частью «Декалога», в котором Кесьлёвский попробовал интерпретировать десять библейских заповедей под личиной бытовых историй, которые могут произойти с каждым человеком. Своё знакомство с великим и прекрасным режиссером Кшиштофом Кесьлёвским было начато именно с этой картины. Для меня, пожалуй, это одна из самых образцовых лент о совершенном преступлении и, разумеется, последующем наказании. Нам демонстрируют самый обычный день в Варшаве, где фигурируют три главных героя картины — таксист (Ян Тесаж), явно страдающего мизантропией, юрист (Кшиштоф Глобиш), который только что успешно сдал экзамен на адвоката, а также молодой парень (Мирослав Бака), совершенно заурядный польский юноша. В этот самый обычный день — судьбы этих людей пересекутся; но по итогу, у каждого из них выйдет своя трагическая вариация концовки. Яцек Лазар безыдейно слоняется по городу - не зная, кем ему устроиться в этом мире. Однажды протагонист встречает уличного художника, который спрашивает у него: Есть ли у тебя талант? — Нет. отвечает ему Яцек. Параллельно с этим, таксист Вальдемар моет свою машину; немного позже, отстраняясь от непонравившихся ему клиентов, в маниакальной лихорадке он уезжает прочь. Накануне Пётр сдаёт экзамен; уже в состоянии эйфории, искренне любящий жизнь, он разъезжает по городу на своём скутере. Но чуть погодя организует рандеву с своей девушкой в кафе; вместе они грезят о лучшей жизни, которая, вероятно, теперь должна у них произойти. А за отдельным столиком, словно по предначертанию судьбы — завтракает Яцек. Он смакует кофем с пирожным, а вместе с этим сжимает под столом веревку. На несколько секунд останавливаются девочки за окном перед Яцеком; увидя их, он катапультирует в них кофе из чайной ложки: в ответ девочки одаривают его улыбкой, и следом Яцек сам начинает светиться. После ленча Яцек встречает таксиста Вальдемара, с которым уезжает в глухое место... Хочется заострить своё внимание на работе оператора. Славомир Идзяк проделал грандиозную работу, предпочтя эксплуатировать зеленые светофильтры, выставляя этим общий тон картины гнетущим и меланхоличным. Я испытал колоссальное восхищение от этой идеи визуальной эстетики. Мне также было приятно заметить, что во втором акте тон картины изменился на аскетичный манер; уже без использования зеленых светофильтров, выставляя казнь будто в документальном стиле. Это очень важный момент, потому что дает представление о том, как была устроена тюремная казнь. Впоследствии Идзяк реализует подобные методы в 'Двойной жизни Вероники', тем самым доказывая, что он один из самых неординарных кинооператоров того времени. Кесьлёвский показывает нам, что протагонист всё же любил жизнь. Он, возможно, просто запутался по причине своей молодости и глупости. Кесьлёвский ни в коем случае не оправдывает главного героя, а лишь пытается очеловечить убийцу, не выставляя его монстром. 10 из 10
ТТ
ТатьянаТаянова
Кинокритик
Позитивный отзыв
Самая короткая заповедь
Самый пронзительный фильм о самой короткой из десяти заповедей – шестой – был снят гуманистом Кесьлёвским в 1987 году. Это полноформатная версия пятого из 10 фильмов его телецикла «Декалог», о котором в свое время лестно отозвался (и даже написал статью) Стэнли Кубрик. Убийства в этом кино вынимаются друг из друга, как матрешки, однако логика доставания другая – от малой к большой. Сначала мы достаем крысу, потом кота, затем маленькую Марысю, Яцек вопиюще неумело совершает свое по-детски неосмысленное деяние, потом наступает очередь карающего правосудия – эта «матрешка» становится кульминацией и развязкой фильма. В композиционной градации очевиден рост авторской эмоциональности – сочувствия. Но особый интерес здесь вызывает не «матрешечная» структура, а прием композиционного кольца. Мы начинаем просмотр с дикой живодерской игры, а заканчиваем его сценой торжества закона, регламентированной, сдержанной, холодной, чистой до стерильности. Внешне эпизоды разные, но внутренне они похожи, легко догадаться, чем – варварской сутью. «Не убий» можно нарушить хаотично, дико, стихийно, неосознанно, а можно – безупречно технично, логично и справедливо. Яркий, публицистически актуальный, острый и откровенный протест против убийства и насилия. И, казалось бы, говорить больше не о чем. Однако главные выводы фильма кроются не в торжестве зла, насилия, смерти. Они – в слезах адвоката Петра. Он рыдает, как дитя, сентиментально, без стеснения, со всей чистотой и наивностью горя. Каждый сам ответит, почему он так убивается: от жалости, сострадания, несправедливости случившегося, от собственного бессилия переломить систему… А может, он рыдает о себе? Только в обществе, где колокол звонит по всем, по всем раскалываются чьи-то головы и раскачиваются тела повешенных, где всем, как этому адвокату, свойственнее слезы, чем гнев (даже если он праведный), возможно торжество заповеди «Не убий», не только формальное, но сердечное ее исполнение. Это кино о вере в людей и в их спасение. Слова Яцека в финале такие пронзительные и детские: «Пожалуйста, я не хочу!». Слова Петра – такие убедительно взрослые, исполненные ответственности, вины и желания сделать все, что от него зависит, чтоб победить зло: «Я никогда не скажу «всё»!». Поражает человечность режиссера. Действия Яцека жестоки, безобразны, хаотичны, бессмысленны, но для него он именно человек – неопытный, растерянный, одинокий в огромном мире неуютной Варшавы (оператор Идзяк использовал сотни зелёных светофильтров, исказивших цветовую гамму и сделавших небо города жёлтым, как прокисшая моча, а лица горожан – пепельно-серыми, как у покойников). Ничтожнейший из ничтожных не обезличен – у Яцека живое лицо. Лицо полуребенка с тоской по чистоте Первого Причастия и по потерянной сестре. Нам не дают четких мотивировок (психологических и социальных) его действий, но подспудно понятно, что его сломала несправедливость мира. Мы имеем возможность испытать предельность личного его восприятия, включиться в его жизнь, где есть сестра, мать, девушка, мечты, и в то же время пережить предельность дистанцирования от него – в ритуализации, регламентации сцен суда, тюрьмы. Но нота, когда-то задетая Пушкиным в «Медном всаднике» в разговоре о судьбе маленького человека («бедный, бедный мой Евгений»), ни на минуту не затихает, и в нормальном зрителе частное страдание героя отзывается сильнее, чем тожество общего закона. И, возможно, этот зритель задаст себе вопросы, уместно ли с общими мерками подходить к каждому частному случаю, и сколько справедливости во всеобщей, до автоматизма доведенной справедливости, есть ли она там вообще… Яцек, как Евгений в «Медном всаднике», – маленький человечек в несложной истории любви, горя и стихийного насилия, необъяснимого законами логики. Неумный, неоригинальный, ничем не отличающийся от простых парней из провинции. У того погибла девушка, у этого – любимая сестра. Жизнь сошла с привычных рельсов. Не видит ли наш Яцек в таксисте виновника своих бедствий, как свихнувшийся Евгений – в памятнике? Возможно, для него это такой же «горделивый истукан» самодовольства и успеха. Бедный, бедный Яцек – воплощение крайнего бессилия личности, одинокой, обособленной, незначительной (и для государства, и для истории). Он также оглушен, ослеплен, «утоплен» большим городом, он также «безумен» в своем протесте. Запомнился один эпизод. Думаю, на него обратит внимание любой киноман. В желании непонятно чего Яцек долгое время бессмысленно блуждает по Варшаве, заходит в кино, там идет фильм о любви, но кассир говорит, будто фильм плохой, тем самым отменяя возможность в контакте с искусством избежать страшного. Пока оно всё плохое, чтобы остановить нарушение 6й заповеди: и государством, и человеком, и законами, и индивидуальной волей людей. Самокритика режиссера прекрасна. Призыв к искусству очевиден: нужны хорошие фильмы о любви… Они могут кого-то уберечь от страшного, отменить грех. Вы в это верите? Прозаичность и простота веры в действенность искусства – личный мятеж режиссера против любого насилия, прежде всего законного, незыблемого, как памятник. В финале фильма слезы прекраснодушного Петра лишены вкуса «тщетного милосердия». Даже если торжествует «Убий», но в ответ просто текут слезы, включается идея спасения, спасительной победы добра. Эти слезы работают, милосердие даже в виде слез не бывает напрасным. Оно непонятным образом работает в нас. Яцек работает в нас… P.S. Один эпизод «Места встречи изменить нельзя» братьев Вайнеров имеет полное созвучие с этим фильмом. Старик в исполнении Гердта говорит: «По моему глубокому убеждению, преступность у нас победят не карательные органы, а естественный ход нашей жизни. Человеколюбие, милосердие». Шарапов спорит с ним: «Нет, с бандами покончим мы, то есть карательные органы». Ответ старика утопически прост: «Ошибаетесь, молодые люди. Милосердие — доброта и мудрость».
мораторий
Очень вроде бы простое, но такое сильное по воздействию кино. Тут какие-то у меня возникли мысли про Раскольникова, только в некоем глобальном общественном плане, а не психологическом субъективном. Я всё боялся, что нам покажут что-то типа Балабанова, когда не важно хороший ты или плохой, фатум безразличен и снесёт твою головушку, вопреки всем кармам. Но нет. Тут оказалось показательнее, в плане какого-то общественного отношения к убийству человека вообще. Несмотря на всю, казалось бы, логичную и объективную правду, прочувствовав характеры адвоката и подсудимого, реально задаёшься вопросом: 'А действительно ли это правильно?' И почему у нас без формальных последствий государство имеет право убивать. И даже не то что государство, а и другие люди, облечённые властью. И вот этот душевный индикатор отношения, начинает очень неприятно дёргаться и раздражать. В общем, неплохой такой отклик. Ещё и верёвка эта. Не знал, что в Польше казнили через повешение. Фильм получил две каннские ветки и так затронул тему насилия, что власти Польши объявили 5-летний мораторий на смертную казнь.
До тех пор пока люди будут резать животных, они будут убивать друг друга.
От убийства животного до убийства человека - один шаг. - Лев Толстой Через весь фильм тонкой ленточкой протянута фабула сего повествования, начальные и последние кадры неумолимо связаны между собой. Отталкиваясь от изречения 'Дьявол кроется в деталях', можно понять посыл автора этому безумному обществу, где поедание живых существ уже давно вошло в привычку. Не зря пан Кесьлёвский в самом начале тревожит нас детскими криками, ребёнок умоляет кого-то не раскачивать что-то, в луже лежит мёртвая крыса, дети повешали котёнка и с довольным смехом убегают прочь, крича 'Уши торчат!'. Вот это самый важный момент в картине, в мире где дети вешают других детей, априори не может быть ничего нормального. Ведь как сказал один английский писатель: 'Люди – это единственные животные, которых я панически боюсь.' Это ужасно! Не только страданием и смертью животных, но тем, что человек понапрасну подавляет в себе высшее духовное сокровище - сочувствие и сострадание к живым существам, подобным себе, растаптывая свои собственные чувства, становясь жестокими.
Покажите мне Варшаву...
Фильм самым естественным и ненадуманным образом, на всём своём протяжении, наигрывает минорную мелодику большого промышленного города, водит аморфных обитателей Варшавы по её промозглым улицам, случайным образом родившихся в определённом месте в определённое время и ставших частью изначально предложенного им, лишённого феерий социума. Социум выбрал их, они же, плывя по течению, не стали ни от чего отказываться. Действия героев вряд ли имеют какой-то смысл, кроме того смысла, который заложен в любое механистическое социальное действие. Смысла ровно столько, сколько смысла в самом низшем социуме, порождающем серость. Варшава… город, целиком разрушенный немцами и восстановленный в короткие сроки (за каких-то лет 20) так, что центр стал выглядеть совершенно аутентично, хотя, на деле, представляет собой результат качественной, но реконструкции. Другое дело окраины, всегда столь разительно отличающиеся (особенно в странах бывшего соцлагеря или в партнёрствующих станах, каковой Польша и являлась) от центральных районов своим постсоциалистическим пролетарским однообразием, безвкусием и безвольной сутулостью с бутылкой пива “Zywiec” в руке. Таково пространство и таковы герои фильма. А ещё есть интеллигенция юридического толка (по сути, контролирующий орган), так и не знающая, что с этим социумом, взявшим город в кольцо, делать.
КОММЕНТАРИИ