Хрусталев, машину!

Русский кинематограф создается для несколько особенных целей, нежели чем во многих других уголках планеты. Культурный контекст есть у каждого народа, и, зачастую, понятен он далеко не всем, что и произошло в историческом плане с данной картиной. И все же, на мой взгляд, неважно как оно слеплено - русское кино, у него, как я уже сказал иные цели. Это поиск самых смелых вариаций, подтекстов и смыслов, которые смогут наиболее точно докопаться до истины, отразить ее настолько точно, насколько это возможно в рамках кинематографа. Хрусталев, машину - пример поистине точного попадания в срез целой эпохи, о которой даже сейчас нет единого мнения. Это произведение искусства с хирургической точностью проникает в проблему и препарирует ее. Приятного просмотра. Хрусталев, машину - один из самых масштабных фильмов, которые я видел. За счет множества мелких образов, деталей, которые одновременно как ужасны, так и смешны, иногда оттого, насколько это ужасно. Они создают устойчивое понимание атмосферы в первом акте. Второй же акт - это эпоха, которую мы впитываем, уже осознавая всю атмосферу. Темп замедляется, фильм говорит со зрителем почти шепотом, в отличии от неразборчивого шума трагикомедии первого акта. Каждый образ наслаивает на следующую сцену нужные ощущения, фильм - мраморная говядина или же 'русский котел'. Полоса абсурда, череда кошмара, шепотка лжи, и так далее. Но главное, что целостное ощущение накатывает лишь с титрами и музыкой, продолжающейся после последнего кадра, уходящего в никуда поезда с 'изнасилованными' людьми. 10 из 10

Автор этих строк впервые посмотрел «Хрусталев, машину!» около пятнадцати лет назад, когда фильм только вышел на DVD в России, и, видимо, это была телеверсия с плохим звуком, реплики героев разбирались с трудом. Лишь сейчас мне удалось посмотреть версию для зарубежного проката, отличающуюся от телеварианта не только хорошим звуком, но и монтажом (в частности подробной сценой «опускания» Кленского, от которой в телеверсии осталось лишь несколько минут), из-за чего «Хрусталев» вышел гораздо жестче, чем мне представлялось после первого просмотра. Можно сказать, что по-настоящему я оценил пятый фильм Германа только сейчас: это действительно максималистское модернистское высказывание, достаточно непростое по месседжу и формально изощренное. В частности мне никогда раньше не бросалось в глаза некоторое художественное родство авторских манер Германа и Муратовой, в частности в работе с массовкой, или как называла ее Кира Георгиевна, «варварской фактурой». Долгие планы-эпизоды, захламленные вещами пространства и одичалые, чрезвычайно агрессивные персонажи – все это, конечно, наследие «Астенического синдрома», без которого невозможно себе в полной мере представить эстетику «Хрусталева». Однако, взгляд Германа на вещи значительно мрачнее муратовского, предполагающего, как известно, разные виды использования комического, смягчающего суггестивный удар по зрителю. В «Хрусталеве» есть то, что можно считать «шутками», однако, их контекст столь замогилен, что, слыша их, нам становится лишь страшнее. Герман неслучайно замыкает сюжетную композицию в рамки одной ночи и одного утра (в течение первой преобладает снег, в течение второго – туман), здесь мне видится почти библейская картина творения: «и был вечер, и было утро». Однако, принципиально важно, что создаваемый германовским гением мир горизонтален и лишен вертикальной теологической координаты, потому он так напоминает хаос, однако, в нем все же есть своя особая извращенная логика. Дело в том, что эта ризома, как сказал бы Делез, имеет свой мифологический центр – вождя-идола, чье присутствие в символическом плане картины тотально не только через наличие его многочисленных статуй, бюстов, памятников и скульптур, но и в качестве живого человека. Вернее умирающего тела, по сути протестующего против своей мифологизации (вероятно, в первый и последний раз). Именно путь на дачу Сталина – это путешествие и Кленского, и зрителя в самое сердце хаоса и делает броуновское движение персонажей осмысленным, и, как это ни странно, упорядоченным. Согласно христианской онтологии, Бог создал мир гармоничным, однако, неправильное использование свободы сначала падшими ангелами, а потом и людьми, сделало творение хаотичным. Из «Хрусталева» следует, что тираны – эти идолы, обожествленные себе подобными, пытаются внести в хаос жизни порядок (как они его себе понимают: с собой в центре), однако, лишь умножают беззаконие, насилие и страх. Наверное, никогда в фильмографии Германа не было столько ужаса, агрессии и ненависти людей друг к другу, как в «Хрусталеве», при этом, как метко заметил кто-то из кинокритиков, персонажи этой картины ютятся в захламленных квартирах, в то время как улицы остаются практически пусты. В своем пятом фильме Герман осуществил ту же колоссальную работу по осмыслению советской коммунальной ментальности, уходящей корнями в русский национальный коллективизм, как это сделал Илья Кабаков в изобразительном искусстве. На присутствие в символической ткани «Хрусталева» основных тем и мотивов московского концептуализма указывает в частности эпизодическое участие в ленте Дмитрия Пригова, исполняющего роль незначительного персонажа, но при этом колоритного и запоминающегося своими вечно испуганными глазами. Советское коммунальное бытие, каким оно предстает у Германа, - не просто скученность большого числа людей в малогабаритных пространствах, а существование единого тела, устраняющее даже минимум человеческой свободы и принуждающее все свои компоненты к перманентной публичности, исключающей даже надежду на приватность (так в одном характерном эпизоде героиня Руслановой пытается что-то объяснить сыну шепотом, отведя его в пустое пространство, что заканчивается неудачей). В контексте режиссерского препарирования особенностей коллективного бытия особенную роль играют мытарства Кленского, чья судьба, как замечал сам Герман, – один из возможных вариантов жизни его собственного отца. Как и в «Лапшине», в «Хрусталеве» есть рассказчик и ребенок, с которым он себя ассоциирует. В этом смысле оба фильма – в чем-то психоаналитическое исследование детских фрустраций, определивших развитие Германа как художника. Однако, травматический опыт страны и отдельной личности здесь неразделим: сквозь призму прустовских по форме внешне отрывочных воспоминаний видна судьба искалеченной многолетним патерналистским идолопоклонством страны. В сюжете «Хрусталева» несмотря на видимую хаотичность прослеживается особая сновидческая логика кошмара, усугубляемая барочными мотивами (двойники, зеркала) и тотальной, разлитой в его атмосфере перверсивностью, достигающей апогея в сцене «опускания» Кленского уголовниками. Она действительно достаточно гнусна (заметим, что после нее персонаж передвигается какое-то время только на четвереньках, ведь его низвели до животного состояния). Трагедия России как жизненного пространства, по Герману, состоит в том, что оно практически полностью игнорирует даже простейшие потребности бытия человека в качестве отдельного от толпы индивида. Ведь история Кленского – не что иное, как яростное стирание с него окружающим миром индивидуальных примет (сначала через встречу с двойником, потом через «опускание», наконец, через лишение его всех привычных профессиональных, социальных и психологических черт). В этом смысле Юрий Цурило показал вынужденную деградацию своего героя просто блистательно (чего стоит один его затравленный взгляд в поезде ближе к финалу). По мысли Германа, смерть Сталина в этой циклически повторяющейся в России ситуации нивелирования личности коллективом ничего не меняет. На самом деле, как видно из того же «Хрусталева», мир при диктаторе – это вовсе не порядок, а вполне себе гоббсовская война всех против всех (с зашкаливанием уровня агрессии, как бытовой, так и общекультурной, с уродливым сращиванием людей в единое коллективное тело, мазохистски ненавидящее само себя и садистски причиняющее невыносимые страдания своим членам). Так весьма показателен в пятом фильме Германа сквозной персонаж в исполнении Баширова, которого все время бьют, но он ближе к финалу начинает орать: «Либерти, б…», однако, и после смерти Сталина отношение окружающих к нему то же, что и раньше. Засевшие в ментальную подкорку большинства людей, живущих в России, поведенческие, эмоциональные и когнитивные закономерности, с течением времени не меняются: наши соотечественники в большинстве своем по-прежнему жаждут не Бога, а царя, охотно раболепствуя перед каждой сомнительной карикатурой на народного вождя. По этой причине они впадают в истерику при любой попытке представить того или иного «национального героя» в человеческом обличии (заметим, что постановщику сильно досталось от псевдопатриотов за изображение в «Хрусталеве» Сталина немощным и умирающим). Однако, сняв по сути дела свою лучшую картину, Герман как художник уже не мог остановиться в своем стремлении высказать всю правду до конца о нашем национальном менталитете, но сделал это уже в форме притчи.

Ну, на самом деле, конечно, всё я понял. Но фраза как-то сама пришла в голову во время просмотра фильма. И думаю не мне одному, а очень-очень многим смотревшим, но только действительно не понявшим. Крайне нестандартное кино, напомнившее сразу и 'Время цыган', и 'Возвращение броненосца', и даже 'Ты у меня одна', и ВСЮ Киру Муратову, и Феллини, и Бунюэля, и ещё что только не напомнившая. То есть 'метод Германа', о котором многие пишут в рецензиях, на самом деле не его личный метод, а в общем-то метод широко использующийся в кино, и тут только вопрос в том, насколько хорошо режиссёр умеет им пользоваться, и насколько зрителю такое понравится... Я не буду писать особо о самом фильме, его содержании, потому что уже очень много написано в других рецензиях, и добавить практически нечего. А напишу именно об этом самом методе, в двух словах. Почему вот мне лично понравилось. Или даже... слово 'понравилось' трудно тут употребить... но почему это на самом деле талантливое кино, так или иначе. Ведь кино действительно на грани - на грани гениальности и безумия, без всякого преувеличения. Главное не перепутать одно с другим и не выдать одно за другое. А именно раздел между тем и другим как раз и определяет кинематографический вкус каждого конкретного зрителя: увидите ли вы в безумии гениальность, или же наоборот? И этот фильм всё-таки - он скорее безумен или гениален? Эта рецензия, как вы заметили, положительная. Так что моё мнение - фильм скорее гениален. Хотя в нём действительно были заметны и моменты безумия. Был вообще заметен резкий контраст. Тут и юмор, и отвращение, и какие-то невероятные попадания в реальность. Высмеивание всего и вся, клоунада... Но на мой взгляд это даже хорошо, что фильм подан так несерьёзно. Все персонажи - или сошли с ума, или как дети. Даже в своей злости и ненависти. Но ведь на самом деле - может быть люди и есть дети? Может быть всё и есть не так уж и серьёзно в этой жизни? Даже 10 лет лагерей и анальное изнасилование лопатой... А у кого-то нет стульчака, а кто-то ищет шары от кровати, а кто-то не хочет отдавать калошу... У всех свои проблемы, в общем. Достаточно глупые и смешные в конечном счёте... Пишу это и думаю: тут как у Тютчева - мысль изреченная есть ложь. Как бы не придумать того, чего нет, и не уплыть в такие глубины, которые и не подразумевались и не были запланированы... Хотя всё же считаю, что в данном случае я именно о запланированных глубинах. И это именно то, что и производит очень странное, но всё-таки скорее приятное и сильное впечатление после просмотра. Знаете, бывают некоторые фильмы, которые сняты очень серьёзно, с точнейшей исторической правдой, с безупречной игрой актёров, где каждый жест и каждое слово просчитаны. Но всё равно после их просмотра хочется сказать, как Станиславский: 'не верю!' А вот тут вот такое дурацкое вроде бы кино по форме - а я скажу: верю! У режиссёра получилось вложить в него то содержание, которое он точно знает не по наслышке, и которое, очевидно, глубоко пережил лично и пропустил через собственное сердце. Может быть даже это содержание на самом деле слишком серьёзное, чтобы снимать о нём фильм так, как это 'общепринято' делать. Может быть вот именно так и надо снимать фильмы о действительно серьёзном, страшном и горьком по сути... 7 из 10

Трудно быть врачом в сталинскую эпоху. Бормотание, крики, всхлипы, грязь, мельтешение, отблески хрусталя, насилие и жестокость. Кино-перформанс от Алексея Германа, который можно принять, но сложно понять без контекста. Гиперреалистичный экспрессионизм погружает в этот копошащийся сущностями котёл и переваривает вместе с происходящим, периодически вызывая изумление: а что я тут вообще делаю? Но так происходит и в жизни. И ещё: за что мне всё это? И тут, кстати, не выглядит, что есть разница между трагедией большого человека и трагедией маленького. Всё зависит от того, насколько эта трагедия изменит тебя самого. А в рамках машины государства все люди — винтики. Какие-то, может, побольше и поважнее, но заменить и выкинуть можно любого. Сюжет. Февраль 1953 года. Главный герой — генерал медицинской службы Юрий Клёнский, живёт полной и обеспеченной жизнью. На этом фоне сгущаются известные события, связанные со Сталиным и делом о заговоре врачей. Клёнский внезапно встречает в госпитале своего двойника и, ощущая угрозу репрессий, подаётся в бега, где познаёт суровую сторону жестокой жизни. Странное и трудное кино для киноманов, в котором символизм превалирует над смыслом, но при этом настолько загромождён формой, что смысл уже слишком сложно раскопать без осмысления и аналитики. Фильм получил несколько наград на кинофестивале «Ника», в том числе за лучший фильм и режиссуру.

То, что легкими мазками промелькнуло в «Проверке на дорогах» и в «Двадцати днях без войны», то, что во всем многообразии было представлено в «Лапшине», в «Хрусталеве» доведено до своего тотального апогея. Речь идет, как вы наверняка уже поняли, о модернистском киноязыке Алексея Германа. Так снимать и видеть мир не пробовал никто ни до, ни после него. Как и любое радикальное творчество, оно может нравиться или не нравиться, но (как бы пошло это не звучало), как показывает опыт, равнодушным оно не оставляет никого. Что представляет собой эта эстетика? Во-первых, гиперреализм наподобие того, где тебя запихивают в гущу толпы, среди которой находится главный герой и сюжет, никоим образом не претендующие на твое внимание. Всё как в реальной жизни – хочешь разобраться, вникай и ни в коем случае не теряй бдительности. Во-вторых, это близкий к реальному опыт погружения в ушедшую эпоху, память о которой сохранил и смог поведать лишь только сам автор. Почему близкий к реальному? Потому что кинематограф не является в прямом смысле машиной времени и потому что Герман концентрирует детали времени в такую густую вязь, которая, конечно же, не идентична реальности. И в-третьих, подобная форма изложения есть не что иное, как попытка понять и визуализировать работу человеческой памяти. По сути эта та же революция, которую в начале века совершил в литературе Марсель Пруст, пытаясь найти свое утраченное время. Память ведь – вещь прихотливая. Со временем многое забывается, рушатся причинно-следственные связи, и постепенно нарратив обволакивается беспощадным туманов времени. Остаются лишь только наиболее яркие сиюминутные впечатления и предметы, навеки врезавшиеся в память (раскрывающийся сам по себе зонт или выпитая одним махом кружка чая). Эти правила игры в самом начале задает нам закадровый голос, рассказывающий о росших когда-то красивых персидских сиренях, о которых теперь никто и не вспомнит – кто забыл, а кто просто помер. Так и будет поведана нам история врачебного генерала Юрия Кленского, которого неблагосклонные к людям судьба и история мотают из грязи в князи и наоборот. Этот персонаж, замечательно сыгранный Юрием Цурило, относится к той категории героев, которые не ведут за собой историю, а являются для нее как будто бы связующей нитью (подобным примером является Джонни Депп в «Мертвеце» Джима Джармуша). Таким же был Лапшин. Таким же будет чуть позже дон Румата. Мировоззрение Германа, насколько можно следить по его картинам, с годами становилось всё более мизантропичным и пессимистичным. Сюда же можно отнести очевидно негативное отношение к советскому периоду нашей истории и лично к роли в ней Сталина. Эти субъективные нотки, кто бы что ни говорил, напрямую ощущаются в картине, но, впрочем, и не превалируют. В конце концов, каждый выдающийся автор имеет право на свою личную точку зрения, насколько бы она ни была критичной и драматичной. Герман – прежде всего философ, задающий себе и нам вопросы о нас самих, о времени и истории. А уж сколько всего хорошего и плохого было за всю историю человечества, не припомнит до конца ни одна (и уж тем более человеческая) память… 10 из 10