Я бы тебя пнула, если бы могла

Со смыслами женской тяжкой судьбы невозможно не солидаризироваться, когда ты и сама она. И тут понятно, и тут знакомо. И это правда, и вот это так и есть. Однако явленная зрителю в завязке внезапно образовавшаяся дыра в потолке уютного дома-тюрьмы главной героини, пролившаяся потоками, наподобие отошедших в родах вод, а в дальнейшем в галлюцинаторных видениях героини — зияющая, словно некое животное отверстие (что-то розовое внутри трепещет и пульсирует — в какой-то момент аж закралась мысль, не пропущена ли была ремарка «боди-хоррор» в описании фильма, потому что тут, похоже, он, но нет, странно) — представляется явным перебором и чересчуром. Сцены эти бросают тень сомнения на истинность героининого страдания. По сюжету мать (Роуз Бирн) ухаживает за дочерью, в анамнезе которой расстройство пищевого поведения, что в своё время пришлось лечить установкой желудочного зонда. И с тех пор еженощно через него в организм дочери мать должна подавать неприятного вида смеси, что сопровождается адовыми всполохами красного пульсирующего света. То есть мать кормит ребёнка так, как это происходит при беременности. Сцены эти метафоричны до неприятия. Разумеется, мать не хочет этого делать, потому что вроде как уже сделала. Уже надо бы мать от такого вот кормления освободить. Но куда там. В материнской голове психотерапевта (это её профессия) причинно-следственные связи стоят на ногах: уберём трубку — начнёт есть сама, поскольку любая возможность чего-то не делать используется человеком, чтобы чего-то не делать. Это как будто очевидно. Однако в головах окружающих врачей эти связи стоят в каких-то иных, надо сказать, неясных позах. Доктора предлагают изменение терапевтического подхода, и никто не знает, что сие означает: вот придёте на сеанс групповой (почему-то) терапии и тогда (?!) обсудим. Эээ… Разумеется, сеанс не задаётся, да и не может задаться, и выглядит весь сам как галлюцинация. Мать-ребёнок-долг-вина-отсутствующий агрессивный муж-вина-долг-ребёнок-мать. Утроба, пуповина. Давайте родим этого ребёнка, просит мать. Нет, давайте вы его ещё поносите, вопят (!) неадекватные психотерапевты из вселенной Дэвида Линча (светлая память). Всё плотно сплетено и перепутано. Что происходит в реальности, а что в голове героини, до конца не ясно. Символы погоняют образами, всего много и слишком много, а больше всего крупных планов героини в страдании её неизбывном. И всё потому, что эта история не просто о ней, но только о ней. Предельно субъективна, исключительно субъективна. И детей в кадре нет как нет (аж хочется попросить: «Да покажите же вы физиономию того младенца!»), по той же причине — не про них речь. Но в этом и основная нарративная проблема: детей в кадре нет, так как они объектны — они есть причина страданий, но не есть источник радости ни на единый миг. Безотрадная мука. Это, извините, ад. Женщина может пройти через то, через что она проходит в любой своей жизни, только потому, что этот самый ребёнок, который не даёт ей жить теперь и впредь так, как она жила раньше от слова совсем, — только потому, что она любит его. И самое отвратительное, что можно сделать и что легко делается — это пользование женщиной на основании этой самой любви. Это случается ежедневно, когда любой отец считает себя достаточно свободным, чтобы провести время там, где он считает нужным, или даже он «вообще-то большой молодец» и хочет «один раз всего лишь» пойти туда, где давно не был. Это та привилегия, какой женщина лишена. И настаивать на своём, на себе, на своей жизни и своих личных, отдельных от всех остальных интересах она не может. Она страшится оставить своего ребёнка, ведь это материнское преступление, за которым сразу следует суровое наказание. Она не имеет права ни на что, что не имело бы отношения к чаду. Никакой себя, только он — дитя. И вот этим как раз ежедневно, или как им захочется, пользуются все мужчины, что любят произносить речи про счастливое материнство и материнский долг и всё прочее, что позволяет им выдавать потакание собственным прихотям за нечто приятное и полезное для женщины (звучит всегда так, словно говорят о размножении животных). Эта мысль в фильме додумана очень даже ясно, за это спасибо. Известному педиатру Бенджамину Споку приписывают совет: «Вышли из роддома, передайте ребенка в руки отцу, а сами отправляйтесь на маникюр». И, несмотря на любые претензии к небезупречным местами взглядам упомянутого доктора, именно этот совет — правда жизни здорового общества. Мать не должна быть прикована к ребёнку, не должна быть наказана им. Это как будто очевидно. Тем более в высокоразвитом европейском обществе, где берегут не то что людей, но воду и воздух. Однако… Роуз Бирн получила «медведя» и «глобус» за крупные планы (хотя, конечно, героине, так много выпивающей и употребляющей так много сладкого на ночь, полагалось бы иметь иной вид по утрам, ну, тут уж…). Режиссёр тоже как-то отметилась. А что получил зритель? Мама плохая, но обязательно исправится, если она, конечно, ещё жива. Папа хороший, и будет ещё лучше, если он, конечно, существует. Ребёнок не человек, а предмет: ответственности, спора, быта, но не любви. Самостоятельной роли не имеет. Кто виноват? Что делать? Куда подевались ноги и откуда они росли? Как в такой капсуле безвоздушного ада должно появиться что-то живое? Заговорилась автор. Запутала. А психотерапевтов так и вообще оскорбила: такие они бездарные и непрофессиональные недоумки у неё получились, что хоть облаву устраивай и сажай их тёпленьких за преступную халатность поголовно, предъявляя в суде каждой инстанции в качестве неоспоримого доказательства вот этот прекрасный фильм. Это, извините, так себе.