Исцеление

Кто ты? Вопрос повторяется так часто, что кажется, это капает вода из крана. Странный, как будто из воздуха возникший парень с рассеянным взглядом только и твердит: «ты кто?» – и ни один из предложенных ответов его не устраивает. Имя, позиция в должностной табели, социальный статус, семейное положение, политические убеждения или вероисповедание. Допустим (о, этот пристальный взгляд только по привычной невнимательности можно было назвать рассеянным), а ты кто? Загадочный Мамия с его назойливым психоанализом играет до поры неясную, но очевидно зловещую роль в парадоксальной серии убийств: у всех жертв одинаково, крест-накрест, располосовано горло, но преступники – разные люди, даже не знакомые друг с другом. Таинственность и необычайность происходящего режиссер Киёси Куросава подчеркивает всеми доступными средствами. Его «Исцеление» – это практически театр теней в по-японски аскетичных и каких-то бесприютных декорациях, где в каждом темном пятне чудится смутная, но неотвратимая угроза. Камера часто подглядывает из-за дверей, создавая зыбкий и зябкий эффект присутствия, от которого непроизвольно передергиваешь плечами. Галлюцинирующий монтаж причудливо перемешивает видения и реальность, лишая зрителя точки отсчета, а тишина, царящая в кадре в самых напряженных моментах, оглушает и душит, как прижатая к лицу подушка. Однако Куросава, до того момента специализирующийся практически исключительно на малобюджетных ужастиках, определенно хотел не только навести жути. «Исцеление» в большей степени вариация на тему прав дрожащих тварей, которые внезапно обретенную власть утверждают самым очевидным и решительным образом – лишая жизни другого человека. И главный вопрос вовсе не в том, когда и каким образом ушлый полицейский инспектор ухватит за хвост мрачного демона Мамию, а в том, почему обычные – благовоспитанные, благополучные, временами даже благородные – люди так легко соглашаются убить. И дело не в месмерических талантах посланника темной стороны – один из героев прямо говорит: человек, который считает убийство смертным грехом, не убьет и под гипнозом. Однако же пугающая серия все продолжается, и в поведении подсудимых облегчение ощутимо преобладает над раскаянием. Эта обыденность зла, которая и делает его вездесущим и непобедимым, вводит в полугипнотическое оцепенение быстрее любых отменно реализованных технических приемов. Куросава далек от морализаторства, и тягостное, под ложечкой сосущее окончание едва ли дает надежду на желанное исцеление, но в некоторых случаях страх вполне может быть профилактическим средством. Сомнение, молоточком стучащее в виске, лишний раз напоминает, что зло не вокруг, а внутри, а это заставляет всерьез задуматься под дулом нацеленного в лоб «кто ты?».

Экзистенциальный триллер Порою действительно поражаешься тому, как в произведениях искусства, созданных представителями разных стран, культур, цивилизаций в одну эпоху, в один исторический период, отражается то глубинное, сущностное мироощущение всей человеческой цивилизации в целом. В произведениях художников современников отражается общее мышление всего человеческого общества в тот конкретный исторический момент, в ту эпоху, когда они живут. Вышеописанные наблюдения находят подтверждение на примере появления в конце XX в. целого ряда интересных находок в работах режиссеров разных стран, которые обнаруживают некое общее духовное родство друг с другом. Одним из таких новоиспеченных киноноваторов как раз-таки и является известный ныне японский постановщик Киеси Куросава, снявший на рубеже веков ряд ярких и неординарных лент. Одной из самых интересных в этом смысле является его картина “Исцеление” (1997). Сюжет ее начинается как нечто совершенно неопределенное по жанру, далее развивается на детективно-триллерной основе с легкими вкраплениями своеобразного юмора, иногда больше напоминает драму, а заканчивается вообще чуть ли не философской притчей с открытым финалом! Данное обстоятельство показывает в первую очередь владение японцем полным арсеналом постмодернистских средств и находок, присущих как раз-таки его западным коллегам по цеху (Тарантино, Линч, Триер и т.д.). Однако, на мой взгляд, в этой картине интересна в первую очередь как раз-таки не жанровая специфика, а некая общая манера повествования( если угодно, способ изложения истории), которая напрямую смыкается с неким глубинным смыслом ленты. Сама история, суть которой заключается в расследовании детективом японской полиции серии кровавых убийств, совершенных абсолютно разными людьми, рассказывается словно бы не полностью: зритель видит лишь ее поверхность, гадает о подлинных мотивах поступков персонажей. В этом смысле, подтвердив тезис об определенном духовном единстве творцов кино на рубеже веков во всем мире, стоит сравнить “Исцеление” с лентами австрийского постановщика Михаэля Ханеке, где также рассказываемая история подается зрителю без каких-либо авторских трактовок происходящего: режиссер только фиксирует объективную реальность, стремясь в первую очередь показать, а не рассказать. Подобный сходный анализ окружающей нас реальности двумя кинематографистами свидетельствует об общем культурном кризисе человеческой цивилизации на рубеже веков, который, конечно же, отразился на кино как самом массовом виде искусства: ценностные ориентиры не ясны, грань между понятиями размыта. Герои “Исцеления”, таким образом, будто бы повисают в воздухе при неопределенной авторской позиции, ведь он сам до конца не может понять, что хорошо, а что плохо. Ведь мистический триллер постепенно заостряется до сложной философской проблематики противостояния добра и зла в мире: детективу в фильме противостоит молодой медиум, который под гипнозом заставляет людей убивать себе подобных. Этот медиум стремится “вылечить” людей, которые, по его мнению, глубоко больны, открыть их тайные помыслы и желания. Его образ, несомненно, символизирует зло. Детектив же, напротив, придерживается более позитивного взгляда на вещи: он старается не поддаваться на гипноз, до конца верит в добро. Но открытый финал естественно не расставляет все точки над i, поскольку сам автор, как и все общество, находится в неопределенном состоянии: кризисный характер культуры и искусства рубежа веков проявляется в данном произведении на примере решения частной проблемы. Таким образом, борьба между добром и злом, светлой и темной сторонами личности человека не находит какого-либо определенного исхода. Главная заявленная в фильме проблема не получает своего решения: произведение Куросавы, подобно многим другим кинематографическим произведениям современности, задает вопросы, но не дает ответов… 7,5 из 10

Для меня не в первой смотреть фильмы подобной атмосферы, я такое очень люблю, и рад, что нашёл нового режиссёра, который придерживается данного стиля. Можно даже сказать, что он авторский, фирменный для Куросавы. Какого стиля? Медлительный триллер, полный философских диалогов и качественного психологизма, совсем не оторванного от реальности, а напротив - самого что ни на есть живого, правдивого. Следователь Такабэ сталкивается с чередой очень странных убийств - добропорядочные граждане, ни как не связанные друг с другом, вдруг ни с того, ни с сего жестоко убивают своих близких и друзей, а потом не могут даже объяснить почему они это сделали, они будто пребывали в неком... да, да, гипнотическом состоянии. Особой загадочности всему придаёт один и тот же способ убийства - перерезанные крест накрест сонные артерии. Довольно быстро Такабэ выходит на след странного молодого человека по имени Мамия, который всегда был где-то рядом во время этих ужасных преступлений, но тот заявляет, что ничего не помнит о себе, и вообще, кажется, что в его голове ничего не задерживается, более чем на пару минут. Было бы неправдой, если бы я сказал, что в противостоянии Мамии и Такабэ вся суть фильма, что это главная сюжетная линия. Номинально, может оно так и есть, но вся соль этой картины именно во второстепенных персонажах - как они живут своими жизнями, чего на самом деле хотят, и как принимают решения. Если вы внимательно следили за репликами героев, коих, между прочим, не много, то в середине повествования можно вполне себе понять к чему нас ведут, но финал от этого не становится менее впечатляющим, а атмосфера некоего экзистенциального ужаса не становится слабее. Она пронизывает всё творчество Куросавы. Этим и ценны его фильмы, формально считающиеся ужасами, но на самом деле никаких скримеров тут нет и подавно. Настоящие мастера давно уже нам показали, что больше всего нас пугает сама жизнь, наши мысли и желания. Вот от чего стынет кровь и по спине пробегает дрожь. Люди и вправду бояться остаться наедине с самими собой намного больше, чем всяких монстров, которых, как мы понимаем, на самом-то деле не существует. А наши страхи и желания очень даже реальны, но неуловимы, их нельзя увидеть или потрогать, в них сложно признаться самим себе и ещё сложнее контролировать. И это ужасает. 'Исцеление' отличное современное продолжение классических традиций японского кинематографа, чем для меня являются 'Женщина в песках' и 'Чужое лицо' Тэсигахары. Если проводить параллель с современными работами, то нельзя не отметить некое сходство, пускай и несколько отдалённое, с 'Паранормальным явлением'. 9 из 10

Исцеление знаменитый фильм Киеси Куросавы, я познакомилась с его творчеством, не так давно посмотрев фильм Чердак, который мне понравился своим неторопливым повествованием о психологичном и депрессивном окружающем мире, и том как страшно быть одному, без поддержки и опоры. Этот фильм тоже идет неспешно, хотя сюжет напряженный, удивительно сочетать настроение и трагедию человека. В городе происходят убийства на теле жертв находят большой крест, и убийцы ни как не связаны между собой, они просто случайно встретились с мужчиной который ни чего не помнит. Он пугает своей беспомощностью и одновременно своим неприятием. Для меня фильм это некая утопия или странный гротеск, это один из тех фильмов что пугают не бу-моментами страшных призраков или реками крови и частями тел, а своей историей, атмосферой и смыслом. Еще к плюсу можно отнести финал, такую развязку я не ожидала увидеть и поэтому фильм выигрывает вдвойне. Как и тайны, тайны тайны повсюду от начала до конца, в котором даже финал не приносит ответы. Фильм хоть и снят в мрачных черно серых тонах с депрессивным уклоном все равно смотрится легко, и главное интересно. 8 из 10 К просмотру рекомендую

'Однажды, то что было внутри вылилось наружу и тогда это заполнило Вас. А внутри меня- пустота' Если к вам на пустынном холодном пляже Сиросато подойдёт очень странный, но довольно-таки интеллигентного вида молодой человек и спросит: 'Кто ты?', каким будет ваш ответ? А если он повторяет этот вопрос и после того, как вы назвали имя и социальное положение. Так кто же Я? Это мои слабости, мои не реализовавшиеся мечты или моё полное пустоты существование? Фестивальное кино, наверное, и создано для того, чтобы задавать вопросы. Вот и доселе сниматель клубнички (или как говорят в Японии 'розового кино') Киёси Куросава подошёл к вдумчивой картине, премьера которой состоялась 20 лет назад на международном фестивале в Токио. 'Исцеление' (Cure, 1997) очень неспешно и меланхолично, но притягивающе и даже пугающе. Создав загадку, 42-летний постановщик не так всецело раскрывает всех персонажей этого опуса, как хотелось бы. И даже вначале это выглядит мужским шовинизмом. Но, автор всех выравнивает под одну гребёнку и вот уже каждый может быть 'пуст'. Из минусов стоит отметить, что слишком быстро детектив нашёл мотивацию убийств. И то, что хотелось бы знать 'мотивы' каждого (как это произошло с врачом), тогда бы этот фильм ещё бы больше раскрылся и может быть даже поразил (хотя, и убило некоторую загадку). Плюсы же во всём остальном- интересные экспозиции кадра, сочетающие серость и яркость, очень 'ноябрьские пейзажи' и личные трагедии (конечно, не без того, что одни лишь эпизодический материал). Может быть, действительно главное ответить на важный вопрос? А ещё важнее, усвоить истину, что никакой Мамиа из экзистенциальных декораций нас не выведет. Единственное, кто это может сделать- лишь мы сами! Вот где Исцеление! 'Вот бараны, ничего не понимают- ни во мне, ни в себе'

На протяжении короткого промежутка времени происходит несколько странных убийств. Странность заключается в том, что жертвы никак не связаны друг с другом и даже не были знакомы между собой, но связь между преступлениями прослеживается однозначно, так как все они отмечены одним знаком – каной, читающейся как «ме». За дело берётся опытный детектив Такабэ и консультирующий его психиатр Сакума. У полицейского кроме служебного интереса к психиатрии имеется и личный, потому что его жена страдает провалами в памяти. Постепенно он начинает интересоваться трудами немецкого врача, практиковавшего в конце 18-го века – Месмером. Доктор Месмер, хотя и занимался изучением различных влияний планет на человеческое тело и подобной космоерундой, но его теория о «животном магнетизме» послужила толчком к развитию лечебного гипноза. В фильме Киеси Куросавы вы не уведите каких-то захватывающих погонь и кровопролитных поединков с преступниками, но зато вы получите удовольствие от неспешного психологического триллера с элементами мистицизма. 7 из 10

Я делю все хорроры на два типа. Одни пугают меня телом – скримерами, резкими тенями и глюкозным сиропом на стенах, например, «Оно» или «Улыбка». Другие пугают разумом, идеей. Мой топ – «Реинкарнация» (ужас предрешён) и «Вопль» (истина будет ускользать). Первые я забываю примерно через день, вторые обычно остаются со мной на ночь. «Исцеление» – это «идейный» хоррор. Фильм, после которого ты не боишься засыпать, но жить становится немного страшновато. Потому что Куросава пугает не чудовищами, а человеческой природой. Фильм открывается тихо: жена детектива в больнице читает сказку про Синюю Бороду. В детстве я её ненавидел. История про тайну за дверями – один из первых моих хорроров. Здесь она специально. Куросава предупреждает, про что будем говорить: про дверь внутри каждого из нас, за которой спрятано не зло, а то, что мы в себе не признаём. Сюжет детективный. Опытный Такабэ (уставший Кодзи Якусё) расследует серию убийств, которые как будто не связаны между собой. Каждый следующий убийца не может объяснить, почему порезал ближнего своего. Единственная нить ведёт к странному мужчине, у которого нет имени, памяти и прошлого. Он задаёт вопросы и будто растворяет человека изнутри, снимая с него слой за слоем человеческое, пока не остаётся голая природа — животная и свободная. В этом фильме не объясняют зло. У него буквально нет мотивов. Оно просто есть, и, как по мне, это ужаснее любых демонов. Ведь если зло — это не патология, а часть нас, если оно не нуждается в причине, где тогда граница? Куросава расставляет перед нами зеркала, как в страшном цирке. Такабэ — рационалист, который пытается контролировать хаос, но чем сильнее он с ним борется, тем более погружается в него. Его ум не защищает, а, наоборот, лишь приближает к безумию. Его рассудок – маска, которая вот-вот сорвётся. При этом играет Якусё гениально. Его лицо проходит весь путь: от усталого детектива до человека, который больше не знает, кто он, но при этом счастлив. В последних кадрах он улыбается, и ты не можешь понять, что это за улыбка. Безумие? Или обещанное исцеление? Ну и пугают нас не злодеем, а его отсутствием. Незнакомец – это пустота. Он не злой, он просто убрал центр. Нет морали, памяти, системы. В нём нет ничего, и именно поэтому он способен вернуть человеку его первозданный ужас. Исцелить, как гласит название. Вылечить от иллюзий, в которых нас воспитывают. Всё в фильме работает, чтобы подчеркнуть, как из под ног валится опора. Картинка холодная, но живая. Камера будто сама не знает, где остановиться, поэтому блуждает и повторяется. Музыка то превращается в нуар, то издевается и становится почти цирковой темой. Даже монтаж тут гипнотический, с перебивками памяти, сновидений и зеркал. Куросава не просто рассказывает историю о «гипнозе», а сам гипнотизирует зрителя. Мне редко бывает страшно от идей, но эта страшная. Что если зло — это не противоположность добра, а просто его отсутствие? Что если человек не столько выбирает сторону, сколько возвращается к началу, к своим инстинктам, и к хаосу, из которого он вышел. Куросава не утешает и не выдаёт мораль. Он не говорит «лучше будь хорошим», он лишь снимает с твоих глаз повязку. Он показывает, что мы придумали себе мораль, как форму сна, а пробуждение всегда болезненно. Я не знаю, можно ли назвать этот фильм ужасом. Скорее, это философская проповедь о тьме, которую невозможно изгнать, потому что в ней основа света. Поэтому, наверное, в итоге, «Исцеление» не пугает, а разрушает иллюзию безопасности. И когда она рушится, остаётся только пустота. И липкий страх, что твоя маска тоже не удержится. 9 из 10

То, что мы называем нормальностью, есть лишь отражение открытых и закрытых комнат человеческого сознания. Повседневность — тонкая завеса, скрывающая внутренние залы, где копится тьма. Но исцеление — это не гармонизация, а проникновение внутрь: окраска привычных жестов и повторяющихся слов в цвета крови, превращение обыденности в ключ к тайным покоям. И когда дверь приоткрывается, наружу вырывается то, что годами спало в глубинах. Там, в беспамятстве бессознательного, человек встречает разрушение, и отныне уже не он владеет тьмой, а тьма владеет им. Мы сами, и наше подсознание вместе с нами, стремимся сдерживать это знание — страшное и запретное. Но тьма, как вода, просачивается сквозь мельчайшие трещины. Внешний мир становится её проводником: тревоги, нервы, неумолкающие вопросы о смысле и о месте в бытии действуют, как назойливые насекомые, привлечённые сладостным запахом гниения. Мы мечемся, пытаясь сохранить равновесие, но чем сильнее гнёт этих вопросов, тем ближе распахивается коробка с тьмой. И когда силы покидают человека, когда он перестаёт бороться, в мир выходит пустота, а вслед за ней наступает странное облегчение. Это ощущение не светлое и не чистое, но оно приносит покой — подобие исцеления от нескончаемой тревоги. Истинное исцеление всегда несёт в себе двойственность. Оно не дарует освобождения в общепринятом понимании, но возвращает к первоистоку, к истине, изначально сокрытой во мраке. Встреча с бездной размывает границы Я: человек теряет привычную идентичность и в то же время впервые становится собой. Это освобождение сродни вязкой смоле: оно обволакивает и тянет вниз, но именно в нём заключена подлинная сущность. Общество видит в этом распад, но сама душа узнаёт в нём акт обретения. Каждый миг существования — хрупкая перегородка между явленным и неявленным. Мы прячемся за масками, ритуалами и словами, словно за стенами, но стоит появиться трещине, и всё начинает рушиться. Тогда исцеление оборачивается распадом, а распад — формой очищения. В хаосе привычного мира возникает новый порядок, не подчинённый разуму. Это порядок без опоры на человеческое, в котором впервые становится ощутимо подлинное существование. “Исцеление” по Куросаве — это обращение к смотрящему, тонкая, вымоченная в сырой земле нить, идущая из экрана прямо на шею зрителя. Она сжимается всё крепче, пока внимание не улетучивается в пучине интерьеров. Режиссер сознательно дистанцируется от эксплуатационных форм насилия и сверхъестественных образов, характерных для традиционного японского ужаса. Вместо этого он выстраивает нарратив вокруг феномена гипноза, превращая саму кинематографическую форму в инструмент внушения. Тонко продуманная мизансцена работает похлеще вьючного маятника, мельтешащего перед глазами. Намеренный акцент на незримости передвижения предметов, людей и освещения придаёт действию необходимую визуальную структуру. При этом это не прямые подсказки к ответам, а глубокое и медленное введение в транс. Обыденные объекты и жесты становятся источником аффективного напряжения. Так, заставляя наблюдать за зажигалкой, лежащей на столе, за пустотой помещений, названиями книг, Куросава уводит внимание, размазывает его по экрану, вводя в таинственный поток детективной мысли и приучая зрителя к состоянию сосредоточенного созерцания. Когда в небольшом помещении изолятора герои меняются друг с другом местами, хочется зацепиться даже за маленький неуклюжий порожек выстроенных декораций, чтобы до конца не упасть в пучину колдовской задумки. Символическая надпись “No more gun”, в одной из сцен фильма, совпадающая по времени и месту с ироничным выстрелом из пистолета, формирует пример интермедиального узла — соединения текста и действия, которое усиливает травматический эффект восприятия. Фигура Мамии занимает центральное место в системе образов. Его можно рассматривать в контексте понятия лиминальности: он появляется на границе между реальным и ирреальным, не являясь органичной частью ни одной из этих сфер. Раз за разом он возникает и пугает снова и снова, представляя квинтэссенцию таинственности, выпущенной на свободу. На уровне кинематографического кода же Мамия выполняет функцию медиатора в создании эффекта нарастающего безумия, проводника на пути, ведущем к полной потере реальности. Сначала он выбивает своими вопросами землю из-под ног, а потом грамотно заменяет её бездной, в которую остальное действие, словно зыбучие пески, затаскивает зрителя — и вот ты уже не замечаешь, как сам становишься жертвой чужой игры. Фильм становится во многом и радикальным переосмыслением жанра хоррора, демонстрирующим переход от изображения страха к его моделированию на уровне восприятия, и также необходимым опытом для зрителя, который не проходит бесследно. Его можно полюбить, оттолкнуть, понять или заглушить. Этот сеанс может показаться вечным, возвращаться в микровселенную Куросавы, хочется буквально сразу же после того, как окно плеера погаснет, и в отражении чёрного экрана мы заметим самих себя — потерянных и нуждающихся в ответах.