Великое молчание

«Зимний» спагетти-вестерн Серджио Корбуччи «Великое безмолвие» словно сошел со страниц «аляскинских» рассказов Джека Лондона. Заснеженные холмы, погруженные в спячку деревья, пронизывающий до самых костей ветер, мягкая поступь проваливающихся в сугробы лошадиных копыт, равнодушное эхо выстрелов в горах, безысходность, присыпанная снегом тишина и смерть. Ни в одном другом вестерне смерть не была настолько красива, жестока и … естественна. Оттеняя промерзающую насквозь атмосферу фильма. Растапливаясь лишь на короткий миг вспышкой ненависти, глотком виски, отчаянием страсти, яростной перестрелкой. Кристаллизуясь алыми снежинками крови на морозном насте. Становясь символом тепла самой жизни, закапсулированной в вечности. «Великое безмолвие» — это кинодуэль. Двух лучших наемных убийц, двух вдохновенно сыгранных персонажей, двух талантливых актеров, двух мужчин. Жан Луи Трентиньян (Молчун) — один из трепетно любимых актеров европейского кино, впервые поразил меня мучительным нервом скрытого страдания в великолепном «Конформисте» Бертолуччи, по-французски легко очаровал в «Мужчине и женщине» Лелуша, перехватил дыхание проникновенным монологом своего персонажа в картине «Три цвета: красное» Кеслевского. В фильме Корбуччи Трентиньян осознанно шел на риск радикального актерского перевоплощения. Брутальный типаж его героя напоминает привычный интеллигентный образ актера лишь тем, как гениально он умеет молчать в кадре. Колючий взгляд, небритая щетина, надвинутая на брови шляпа, застывшая в напряженном ожидании поза, аккуратная манера выхватывать кольт и хладнокровно забирать жизни врагов — в какой-то момент просмотра картины я полностью забыла о Трентиньяне, видя в нем исключительно его безмолвный персонаж. И вдруг эпизод в заснеженной хижине выдал актера с головой: заставить своих партнерш по съемочной площадке так восхитительно излучать чувственность в кадре умеет только Жан-Луи Трентиньян. Взглядом, кончиками пальцев, бережным прикосновением к коже, аурой властно сдерживаемого мужского желания… Женское тело в его музыкальных руках превращается в изящную кремонскую скрипку мастеров дома Амати. Актер на несколько минут подарил контрастную всему фильму сцену — нежнейший сенсорный аккорд, сравниться с которым по красоте может лишь звучащая здесь же композиция великого Морриконе «Invito All Amore». Клаус Кински (Локо) в одном из интервью признавался: «Я уничтожаю себя в каждой роли». Настолько непозволительно часто Кински эксплуатировал свой талант воплощения на экране патологического образа маниакального убийцы, что на подсознательном уровне зрительского восприятия он практически неразрывно сросся со своими персонажами. В «Великом безмолвии» актер не изменил себе — смотреть в глаза-льдинки его героя было так же жутко, как без риска для жизни заглядывать в пропасть горного каньона. Коварный, двуличный и язвительный, не только транскрипционно, но и архетипично напоминающий древнескандинавского бога обмана Локи. Смерть как забавная игра: держать на мушке чью то жизнь, сначала сделать вид, что даришь ее, а затем с циничной улыбкой отнять — от его персонажа бросало в дрожь. Очень редко можно увидеть на экране настолько «чистокровного» мерзавца без малейшей примеси обаяния, без какого бы то ни было намека на рефлексию собственных поступков. Почти мистическая роль злого гения затерянного в горах городка Сноухилл прочно закрепила за актером амплуа одного из ярчайших синема-негодяев своей эпохи. Природа неотразимого очарования феномена под названием «вестерн» — в подкупающей элементарности и отсутствии полутонов. Все просто и очень честно: поступки красноречивее слов, дружба проверяется тестом на предательство, месть благородна, любовь взаимна и коротка, а смерть ревниво держит на чутком прицеле твою жизнь. Цивилизация с ее запутанными законами, привычным обманом чувств и лицемерными условностями презрительно вышвыривается наружу — за рамки просмотра кинокартин этой категории. «Быть или казаться?» — почти гамлетовский вопрос подлинности или фальши изнанки зрительского «я» вестерн решает огнестрельно быстро: либо ты любишь вестерны — либо нет. Своей картиной 1968 года «Il Grande Silenzio» итальянский режиссер бросил вызов не только иконе стиля — Леоне, но и целой плеяде других мэтров, творчески трансформируя целый ряд стереотипов этого жанра. Не часто бывает, чтобы действие от противоположного, режиссерское упрямство вразрез общепринятым канонам выливалось в нечто оригинальное и самобытное, умудрившись сохранить при этом уникальную суть самого явления «вестерн». Серджио Корбуччи в этой бескомпромиссной кинематографической дуэли за зрительские сердца честно и по праву отвоевал почетное место под солнцем в платиновой коллекции вестернов с NNN-пометкой на обложке: «нетленно, незабываемо и — нестираемо с жесткого диска». For GANT1949

Снег ничего не стоит, как ничего не стоит человеческая жизнь в белом морозном аду Серджо Корбуччи. Снег ничего не стоит, но имеет так много общего с деньгами. Они не терпят слабых, окутывая их ничтожные надежды ложной пеленой спокойствия, сиюминутным теплом, а после - забирая жизнь. Они легко утекают меж пальцев людей с горячими сердцами и светлыми мыслями. Только кровь очередной жертвы на белой простыне природы выглядит якобы поэтично, а на деньгах - мерзким клеймом. Но велика ли разница, когда при свете молний все становится по-бутусовски ясным? За двумя убийцами - Молчуном и Локо не остается ничего, кроме багрового снега и тишины. Тишины мертвой. Уродливого совершенства, разрывающего барабанные перепонки фасцинирующим воем банши. Вечной дряни, видевшей уже всё и злорадно скалящей зубы в своей последней судороге, в уроборосовском цикле умирания и вокрешения при каждом обрывающем жизнь выстреле. И после финальной встречи двух убийц… Она опять встанет во весь рост, тисками сжимая головы выживших и раскалывая их, как перезревшие арбузы. Вечность случается. Брошенный жанру вызов слишком откровенен, чтобы просто его игнорировать или пытаться сравнивать молчаливое творение Корбуччи с чем-то еще. Умение прятать карты в рукава задвинуто на дальний план, бесстрашные и безупречные ковбои замерзают во льдах, а зрителя хлещут заиндевевшей походной перчаткой по лицу. Без жалости, без устали, без оглядки на нормы и традиции производства вестернов. Главные герои по-звериному бездушны, и касается это не только злодея Локо, но и Молчуна, которого тоже не назовешь Иовом, искупающим чужие грехи, как бы старательно к этому не вели. Психопат с лицом ангела, Клаус Кински смотрит в глаза молчаливому Жану-Луи Трентиньяну, и приходит осознание, что эти двое и есть война, ад и смерть. Триединство хаоса. Конфуций? Месть? Копать сразу две могилы? К дьяволу, когда натруженными руками продажных женщин можно вырыть одну - своему врагу. Когда химии между героями больше, чем было между головой Менделеева и его подушкой, то деструкционная сила режиссерской задумки вступает в диссонанс со здравым смыслом. Голубые бездонные глаза эталонного подлеца. Перерезанное в детстве горло Молчуна. Снег. Чувственный секс с отчаявшейся красавицей-вдовой, достойный кисти художника. Меховые шубы. Смерть. Отстреленные большие пальцы. Смерть. Голодная толпа. Ты дьявол, Локо! Отчужденность и вырождение. Музыка Морриконе. Озверевшие герильерос. Цивилизация? Пшик. Смерть. А снег... Он по-прежнему ничего не стоит, а лишь печально заметает следы бойни, созидая безмолвные могильные курганы.

В 1968 году Серджио Корбуччи снял наверное свой самый значительный фильм, и один из самых заметных итальянских вестернов. Очевидно, что режиссер заочно соревновался с автором спагетти-вестернов - Серджио Леоне. В равной степени допустимо и предположить, что соревнование было и с самим собой - режиссер сделал все совсем по другому, нежели, в своем хите двухлетней давности - 'Джанго'. Прежде всего, режиссер поразил выбором натуры. Вместо испанских пейзажей, которые выдавались за Эль Пасо, нам было предложено 'Белое безмолвие'. Городок Сноу-Хилл - находится где-то на Севере США и окружен лесами и горами. Нужно сказать, что пейзажи меня завораживали - сам по себе вид всадников на фоне Севера, производил весьма солидный эффект. Что-то подобное мне встретилось несколько позднее, в 'Иеремии Джонсоне' - там тоже, весьма точно была передана связь Человека и Природы. В главной роли мы не увидели ожидаемых Франко Неро, Томаса Миллиана или Ли ван Клифа. Исполнитель главной роли - Жан-Луи Тринтинян, на певый взгляд, совсем не подходит на главную роль. Известный интеллектуальный актер, который не отличался особой брутальностью, оказался очень кстати в предложенной им Корбуччи роли. Он не играл уверенного в себе ганфайтера. Предложенный им характер - это душевно раненный человек. Ну а, исполнитель роли Локо - Клаус Кински, в данном фильме получил возможность в полной мере продемонстрировать свою инфернальность. Актер прекрасно передал образ опасного человека, который вроде бы и стремится решать вопросы на дуэлях, но при этом не брезгует стрелять в женщин или отказываться от поединков, в которых он может проиграть. Это очень реалистично. Не менее реалистично и описание охотников за головами, предложенное Серджио Корбуччи. Это вовсе не герои, а трусливые убийцы, которые мало отличаются от обычных преступников. Те, кого так романтизировал в своих фильмах Леоне, оказались объектом осуждения у Корбуччи. Важно отметить и то, что Леоне не вводил в сюжетные линии своих вестернов женщин. Исключение составляет 'Однажды на Диком Западе'. Корбуччи очень сильно усилил фильм не просто выделив значительную роль женщине, но и пригласив мало известную на тот период Вонетту МакГи (она потом блеснет в 'Блакуле'). Вонетта оказалась очень кстати. Фактура, актерская игра, природная красота - все было в ее пользу. Кстати, в фильме есть очень корректная и красиво снятая любовная сцена, что совсем не свойственно для спагетти-вестернов. Неправильно конечно рассказывать читателям рецензии о концовке фильма, но и не сказать о ней было бы неправильно. Концовка будет очень похожа на 'Джанго', только вот Корбуччи очень удивит зрителя. Все будет настолько сильно, что картину вполне можно ставить наравне с 'долларовой' трилогией Леоне. Ну и еще нельзя не добавить, что 'Великое молчание' стало одним из базовых фильмов, для вдохновения Квентину Тарантино при создании 'Освобожденного Джанго'. Цитат и отсылок предостаточно. По устоявшейся традиции - картина один из лучших фильмов 68 года, а в число номинаций за лучшие второстепенные роли по моей версии должны оказаться Вонетта МакГи и Клаус Кински. Ну и номинация за лучшую режиссуру - Корбуччи. В итоге: шедевр, или что-то близкое к нему. 10 из 10

Некоторые знатоки кинематографа утверждают, что фильмы Серджио Леоне о Диком Западе следует считать не вестернами, а своего рода 'антивестернами'. Не знаю, не знаю. По сравнению с фильмом Корбуччи творения Леоне - самые что ни на есть 'старые, добрые фильмы о благородных ковбоях' ничем не противоречащие основным канонам этого почтенного жанра. А вот 'Великое молчание' (в режиссёрской версии) - это и есть самый настоящий 'антивестерн'. Суровый и жестокий фильм о том каким на самом деле был Дикий Запад, и о тех, кто в реальности выживал в нём. Ну и какие методы при этом использовал. А с точки зрения искусства противостояние героев Клауса Кински и Жана Луи Трентеньяна - это поединок реализма с идеализмом и романтизмом. Последний благородный герой против жизненного мерзавца не останавливающегося ни перед чем, чтобы скопить деньжат на безбедную старость. Никаких иллюзий, никакой высшей справедливости, никакой морали и кодекса чести. Там где ставка жизнь - дозволено всё. Потому что это - жизнь. 9 из 10

'Великое молчание' Серджио Корбуччи при всей своей кажущейся простоте кинематографического изложения и жанровой принадлежности к типическим спагетти-вестернам таковым по сути своей является лишь отчасти, если не сугубо косвенно. Форма - Корбуччи соблюдена. Мексиканские дуэли, пыльные салуны, брутальные охотники за головами, роковые девицы из борделей - весь этот привычный жанровый антураж в картине Корбуччи наличествует, однако без избыточности, без упоения кровопускательным насилием и эксплуатационной жестокостью. Все в меру и практически низведено до состояния аскезы, тривиального минимума, просто чтобы фильм втиснуть в рамки дикозападной мифологии. Линейность сюжетного повествования искусно заменена Корбуччи множественными зигзагами метафор и изобретательной символической вязью, которая, впрочем, в картине дешифруется далеко не сразу, только к финалу позволяя подступиться к Истине. Ровная режиссура почти не прерывается контрастными сценами насилия; фильм будто застыл на границе жизни и смерти. Содержание победило форму. В 'Великом молчании' грубая нить семантики творений Серджио Леоне искусно переплетается с новаторской синематикой как итальянского неореализма Висконти и Де Сики, так и французской новой волны Годара и Трюффо. Общность эта, впрочем, выражается не только на уровне кинематографического языка, в открытую полемизирующего с серджиолеоневскими спагетти быстрого приготовления, поданными под кровавым соусом, но и на уровне подспудных подтекстов и тем, которые Корбуччи затрагивает в своем фильме. Не 'Чем жить?', а 'Как жить'. вот что в первую очередь волновало и итальянских неореалистов, и представителей новой волны, и этот же вопрос, близкий к риторическому, подхватил Корбуччи в своем 'Великом молчании', сменив, впрочем, моральные акценты не в сторону витализма, пронзительного осознания жизни и ее ценности, а в сторону удушающего танатоморфоза, всепожирающей Смерти, подернув ее зыбкой дымкой тотальной меланхолии, истинной грусти и всеохватывающего сплина, экзистенциального горячечного бреда. Безымянным главным героям, но при этом не обезличенным, лишенным черт шаблонности и шелухи субъективности, была дана лицензия на убийство, право на смерть без сожаления и покаяния, и они бесспорно прекрасны в своем искусстве кровожадных смертоубийств, однако философия жизни и смерти у каждого совсем не одинакова. Инь и Янь, Свет и Тьма - это и есть Молчун и Локо. Локо - пример героя, подвергнувшемуся процессу тотального обесчеловечивания, омертвения души. В противоположность ему Молчун, для которого смертный приговор есть лишь высшим актом справедливости, расплаты за деяния, за которые и он готов каяться в дальнейшем. Они словно Ангелы Смерти вершат свой бесчеловечный суд как над праведниками, так и над всеми неправедными, преступившими и законы человеческого существования, и божьего бытия. Однако, являясь слугами Смерти, лишь в финале, в этой метафорической мексиканской дуэли, они начинают задумываться о собственной жизни. Но не поздно ли? 10 из 10

При явных провалах режиссуры, провисах в действии, операторской работе и прочих составляющих фильма, включая откровенно беспомощного в представленных декорациях Трентиньяна, данный вестерн недаром входит во все мыслимые топы жанра и всего кинематографа в целом. И даже упоминается самим Тарантино в списке самых значимых произведений кинематографа, от которых ведут отсчёт все чтивы и псы, джанго и восьмёрки. Странным образом Великое безмолвие по арифметическому закону умножения, через отрицание отрицания вновь вернулся к настоящему вестерну и великому кинематографу. Отвергая едва обретённые заслуги собрата по перу и тёзки Серджио Леоне, отметая ко всем чертям едва наметившиеся каноны классического спагетти-вестерна, Корбуччи ставит всё вверх тормашками, полностью смешав в колоде шестёрок и тузов, героев и негодяев, вестерн и антивестерн. В Великом безмолвии Корбуччи, как и в реальной, не киношной жизни, не быть торжеству справедливости и воздаянию по заслугам, ибо это противоречит самому смыслу бытия. Ведь настоящие герои не прикуривают в финальных кадрах свою извечную клиниствудскую сигару, а совершенно не по-киношному, и отнюдь не героически подыхают, корчась от боли, как герой Миронова в «Лапшине». И также не по-киношному навсегда пропадают в безымянных могилах, охраняя чужое золото (как в финале «Хороший, плохой, злой»). А на смену им приходят настоящие, не киношные «герои жизни», которым ничего не стоит выстрелить в спину, напасть бандой и избить дубинками безоружного, изнасиловать жену на глазах мужа и детей, подбросить наркотики неугодному журналисту, проголосовать за очередной бандитский закон. (И таки докурить ту самую злополучную сигару). И именно поэтому такие «настоящие герои» и берут весь банк. Бинго! Baddy Riggo, 02.09.2019

«Великое молчание» Серджио Корбуччи при всей своей кажущейся простоте кинематографического изложения и жанровой принадлежности к типическим спагетти-вестернам таковым по сути своей является лишь отчасти, если не сугубо косвенно. Форма — Корбуччи соблюдена. Мексиканские дуэли, пыльные салуны, брутальные охотники за головами, роковые девицы из борделей — весь этот привычный жанровый антураж в картине Корбуччи наличествует, однако без избыточности, без упоения кровопускательным насилием и эксплуатационной жестокостью. Все в меру и практически низведено до состояния аскезы, тривиального минимума, просто чтобы фильм втиснуть в рамки дикозападной мифологии. Линейность сюжетного повествования искусно заменена Корбуччи множественными зигзагами метафор и изобретательной символической вязью, которая, впрочем, в картине дешифруется далеко не сразу, только к финалу позволяя подступиться к Истине. Ровная режиссура почти не прерывается контрастными сценами насилия; фильм будто застыл на границе жизни и смерти. Содержание победило форму. В «Великом молчании» грубая нить семантики творений Серджио Леоне искусно переплетается с новаторской синематикой как итальянского неореализма Висконти и Де Сики, так и французской новой волны Годара и Трюффо. Общность эта, впрочем, выражается не только на уровне кинематографического языка, в открытую полемизирующего с серджиолеоневскими спагетти быстрого приготовления, поданными под кровавым соусом, но и на уровне подспудных подтекстов и тем, которые Корбуччи затрагивает в своем фильме. Не «Чем жить?», а «Как жить». вот что в первую очередь волновало и итальянских неореалистов, и представителей новой волны, и этот же вопрос, близкий к риторическому, подхватил Корбуччи в своем «Великом молчании», сменив, впрочем, моральные акценты не в сторону витализма, пронзительного осознания жизни и ее ценности, а в сторону удушающего танатоморфоза, всепожирающей Смерти, подернув ее зыбкой дымкой тотальной меланхолии, истинной грусти и всеохватывающего сплина, экзистенциального горячечного бреда. Безымянным главным героям, но при этом не обезличенным, лишенным черт шаблонности и шелухи субъективности, была дана лицензия на убийство, право на смерть без сожаления и покаяния, и они бесспорно прекрасны в своем искусстве кровожадных смертоубийств, однако философия жизни и смерти у каждого совсем не одинакова. Инь и Янь, Свет и Тьма — это и есть Молчун и Локо. Локо — пример героя, подвергнувшемуся процессу тотального обесчеловечивания, омертвения души. В противоположность ему Молчун, для которого смертный приговор есть лишь высшим актом справедливости, расплаты за деяния, за которые и он готов каяться в дальнейшем. Они словно Ангелы Смерти вершат свой бесчеловечный суд как над праведниками, так и над всеми неправедными, преступившими и законы человеческого существования, и божьего бытия. Однако, являясь слугами Смерти, лишь в финале, в этой метафорической мексиканской дуэли, они начинают задумываться о собственной жизни. Но не поздно ли?