Исчезновение Йозефа Менгеле

Внутренняя энтропия злодея как форма наказания. Рецензия на фильм «Исчезновение Йозефа Менгеле». Йозеф Менгеле — немецкий доктор, который проводил медицинские опыты на узниках концлагеря Освенцим во время Второй мировой. После войны Менгеле бежал из Германии в Латинскую Америку, потому что боялся преследований, где под разными именами он прожил остаток своей жизни. Розыск не привёл к успеху, и Менгеле умер своей смертью, так и не представ пред судом. Свет и композиция — главные визуальные приёмы фильма. В чёрно-белой палитре чувства обостряются, и зритель яснее улавливает скрытые сигналы и метафоры. Так, руки в крови становятся символом вины Менгеле, резкий контраст интерьеров подчёркивает перелом между «до» и «после», повешенный костюм напоминает о вердикте других людей, а агрессивные жесты выдают подавляемые чувства. Отключение цвета превращается в эмоциональный лифт: он поднимает зрителя к насыщенной и успешной жизни нацистского учёного в рассвете его карьеры, а затем обрушивает в подвал — к бесцветному старику. Даже под ярким бразильским солнцем герой остаётся пленником чёрно-белого военного кино, ведь его личная война так и не закончилась. Это не документальная хроника зверств нацистов и не детектив о поимке хитрого преступника. Это фильм про внутреннюю драму человека, наказавшего себя самого. Как у великих классиков, здесь нет прямых оценок: режиссёр не называет героя плохим или хорошим, не берёт на себя роль судьи, хотя едва ли вызывает в наблюдателях сострадание. Судьёй в этом смысле является, если угодно, жизнь, карма, совесть или Бог. Некурящий доктор — человек, который сгнил внутри задолго до клинической смерти, но физически продолжал существовать. «Обиженный на мир представитель расы господ, болезненно эгоцентричный и потому одинокий, он давно утоптал свою совесть в песок». Не получив ни спасительного раскаяния, ни быстрого выстрела, он обречён на долгие годы в образе загнанного зверя, съедаемого собственной тревогой. Чувство несправедливости, ущемлённое эго, подавленная национальная гордость, осуждение близкими и злость на систему бурлили в нём, распространяя коррозию дальше. Плесень, что оставляет следы вины на страницах будущих поколений. Портрет Дориана Грея — наоборот: вместо холста — всеми забытый старик, которому приходится жить среди самых неарийских людей и наблюдать закат любимой Германии. Что же есть возмездие? Внешний суд или сгорание личности вместе с углями её идеалов? Может, зло разрушается само, даже без вмешательства? И может, в мире действуют законы справедливости, которые мы пока не видим, но можем на них надеяться? Менгеле складывал чужие скелеты в коробки — и сам оказался экспонатом, как напоминание и прецедент.

Фильм о человеке, который пережил собственную эпоху и оказался заперт внутри её руин. Не о злодее в привычном кинематографическом смысле, а о стареющем беглеце, десятилетиями живущем под чужими именами в Аргентине, Парагвае и Бразилии. Менгеле — нацистский врач из Освенцима, прозванный евреями Ангелом Смерти — так и не был найден при жизни. Оператор Владислав Опельянц снимает в чёрно-белой гамме, плотное внимательное изображение, не отвлекающее от происходящего внутри кадра. Цвет появляется только в редких воспоминаниях об Освенциме, которых Серебренников намеренно показывает совсем мало: прошлое насыщенное и плотное, и блёклое, вымытое настоящее. Влажный воздух, дешёвые гостиницы, пыльные улицы, полупустые комнаты эмигрантов. Всё выглядит так, будто само время начало разъедать этих людей изнутри. В этом и есть главный ход фильма. Действие начинается уже после катастрофы, когда всё давно произошло, но прошлое продолжает медленно догонять Менгеле. Он меняет квартиры, документы, круг общения, но ощущение опасности постепенно сменяется другим: мир вокруг него начинает сжиматься сам по себе. Это не триллер о поимке нациста, а кино об исчезновении — не физическом, скорее человеческом. Аугуст Диль играет того, кто живёт в новом мире, оставаясь внутри прежней версии себя. Нацистские сети в Латинской Америке пятидесятых были полноценной социальной средой с иерархией и общими воспоминаниями о рейхе. Его убеждённость в собственной правоте никуда не делась с окончанием войны, потому что вокруг него были люди, которые эту убеждённость разделяли. В этом смысле Менгеле интересен как обратный случай к эйхмановской банальности зла. Адольф Эйхман был бюрократом, исполнителем. Менгеле был фанатиком с научными амбициями, тем, кто истово верил в то, что делал. И эта вера ставит вопрос не столько о нём самом, сколько о среде, которая его производит и потом укрывает. Разговоры за столом, старые фотографии, визиты к парикмахеру, страх звонка в дверь. Серебренников показывает зло как часть повседневности, а не как исключение из неё. Со временем воздух начинает редеть. Менгеле параноит, боится, жгёт дневники, убеждает себя, что стал козлом отпущения, на которого удобно направить общественное внимание, пока система, породившая и годами укрывавшая его, остаётся за кадром. От него начинают шарахаться даже бывшие соратники — не потому что что-то переосмыслили, а просто потому что он стал неудобен, слишком зацикленный на своих обидах, слишком упрямый в убеждениях, которые все вокруг давно научились скрывать. С каждым годом он становится всё более оторванным от реальности, всё более застрявшим в прошлом, где по-прежнему считает себя правым. Серебренников наблюдает за этим с той же невозмутимостью, с которой профессор бразильского университета в начале фильма держит череп Менгеле в руках.