Виридиана

Много комплиментарного написал автор этих строк применительно к «Виридиане» в предвкушении пересмотра, обернувшегося, надо признать, большим разочарованием. Не помню точно, когда смотрел эту картину в первый раз, и от чего она так мне понравилась, могу сказать одно: в лентах, развивающих ее тематику (например, «За холмами» Кристиана Мунджиу), художественный результат получился куда более впечатляющим. Дело в том, что применительно к кинематографу самого Луиса Бунюэля, «Виридиана» выглядит если не просчетом, то достаточно плоской притчей на тему «Назарина»: христианское дон-кихотство и добросердечие пасует перед людской подлостью и неблагодарностью. К большому сожалению всех любителей сюрреализма, здесь присутствие иррационального элемента минимально: повествование почти всецело реалистично, лишь дважды в сцене общения Виридианы с дядей (в проявлении лунатизма главной героини и фетишизма дяди) проявляется нечто таинственное, связанное с вытесненными человеческими желаниями. «Виридиана», как известно вызвала гнев Ватикана, скорее всего сценами предполагаемого «глумления над святынями», когда нищие и калеки устраивают своего рода карнавал, неблагодарно разрушая вверенное им. Однако, эту сцену можно прочесть и как метафору революционного разбоя, когда хорошее отношение господ провоцирует немотивированную агрессию подчиненных, которые в пароксизме ненависти платят злом за добро. Отвлекусь от анализа картины, заметив, что Иван Шмелев, вспоминая свое детство и быт купеческой среды дореволюционного Замоскворечья, описывал в своих поздних книгах схожие сцены: его отец устраивал на большие церковные праздники, так называемые обеды «для разных» (блаженных, нищих, юродивых), и они не всегда были благодарны ему за это. В этом смысле то, что делает Виридиана, не есть нечто сверхординарное, это просто проявление христианского милосердия. Фильм отчетливо делится на две части: отношения героини с дядей и с ее усилия создать коммуну для нищих в духе «Армии спасения». Благодаря параллельному монтажу в одной из сцен постановщик противопоставляет молитву реальному делу: пока Виридиана молится со своими подопечными, ее брат ремонтирует дом. Так революционная активность в переделке мира противопоставляется кажущемуся пассивным христианству. Однако, Хорхе – отнюдь не святой в отличие от Виридианы, пытающейся стать таковой. С точки зрения Бунюэля, главная ошибка его героини – это неопытность и неискушенность, иллюзорнее мнение о людях, которых, по его мысли, нельзя перевоспитать делами милосердия. Надо изменить условия их существования, преодолеть классовое разделение. Поэтому нет ничего удивительного, что нищие дуреют, попав в господские условия жизни, и в прямом смысле слова разносят дом в пух и прах. А вот почему это происходит, можно понимать, как по-марксистски (как это делала советская кинокритика, которая очень любила разбирать именно этот фильм Бунюэля): мол, эти несчастные справедливо мстят господам за свою участь, так и по-христиански, то есть карнавал нищих – следствие людской испорченности вообще. Сам режиссер, неоднократно называвший себя коммунистом, как это не парадоксально был и автором оксюморона, что он – «Слава Богу, еще атеист». Таким образом, в интерпретации «Виридианы» уместны оба подхода, вернее их баланс: людей нельзя изменить простой трансформацией условий их жизни, и не важно, от кого исходит милосердие (от марксистов ли, или от христиан-филантропов). Однако, не стоит и отчаиваться, поступаясь своими идеалами из-за разочарования в людях, как это сделала Виридиана: Назарин вот не сдался и победил (по крайней мере, в нравственном отношении). В любом случае, для Бунюэля его своеобразная трилогия о христианском дон-кихотстве («Назарин», «Виридиана», «Симеон-пустынник») стала последней пробой в совмещении реализма и сюрреализма, ведь уже в «Ангеле-истребителе», не говоря уже о последующих его работах, он раз и навсегда сделал выбор в пользу сложноорганизованной сатиры, насыщенной фантастическими и мистическими элементами.