Несколько дней из жизни И.И. Обломова

Эту экранизацию романа, скорее следует назвать притчей, так как главные герои Обломов и Штольц в интерпретации Михалкова - это по сути две стороны одного и того же русского человека. В фильме подкупает это усталое, будто бы многолетнее, противостояние желания догнать и перегнать и надежды на обретение чего-то настоящего. Это противостояние абсолютно не злобное, но от того не менее неотвратимое. Оно выражается например в Штольце, у которого отец немец, а мать русская, два начала рациональное и иррациональное. Противопоставление разума и чувств. Знаменательной является трогательная сцена прощания молодого Штольца с отцом и слугами. Несмотря на внешнюю сдержанность, чувства все-таки прорываются в последний момент из сына. В Обломове же мы видим сломанного человека, для которого определяющим событием в жизни становится потеря матери. Потеря матери у Михалкова ассоциируется с потерей дома, потерей Родины. И Штольц и Обломов оба переживают этот крах по-разному. Первый в итоге отсекает практически полностью от себя всю сентиментальность, всю рефлексию, все внутренние поиски. Второй, напротив, полностью погряз в них, потеряв жизненный вектор движения. Этот конфликт достигает максимальной точки в сцене с баней. “Все думают только о том, как жить? А зачем, никто не хочет думать”, — говорит Обломов в гениальном исполнении Табакова, отдельные изречения которого под музыку из фильма вызывают поистине благодатный трепет, заставляя задуматься о вечном. Только вместе, эти две противоположности, воплощенные героями произведения, могут существовать в гармонии. Но как их соединить? Единственное средство, способное выполнить эту непосильную задачу - это искренняя не замутненная любовь, простирающаяся из детства. Любовь друзей. Любовь, которую олицетворяет Ольга, буквально оживляющая Обломова. Любовь матери из мутных, как сон, воспоминаний, которые под музыку гениального Эдуарда Артемьева превращаются в кинематографические сны наяву, заставляющие вспомнить благостную “Земляничную поляну” Ингмара Бергмана. Фильм является своего рода продолжением мысли, начатой Михалковым еще в дебютном “Свой среди чужих, чужой среди своих” и продолженной в “Неоконченной пьесе для механического пианино”. Потеря корней, дома, братьев, родины, матери - ничем невосполнима, за исключением любви. Это трогательная история о русском человеке, который так и не смог примириться с самим собой. 9 из 10

«Пускай невежество гремит Над мудрою главою, Пускай и эгоизм кричит С фортуною слепою, - Один он с леностью живет, Блажен своей судьбою, Бренчит на лире и поет С подругою-мечтою.» А. Дельвиг Несмотря на все «подвиги» Никиты Сергеевича, совершенные им в отношении к памяти ветеранов, невозможно оспаривать величие его художественного чутья и режиссерского гения, который сполна раскрывался в таких шедеврах советского киноискусства как «Свой среди чужих…» или «Родня». Одним из самых ярких образчиков его творчества, вобравших в себя всю лаконичность и поэтичность стиля «Михалкова до н. э.» является экранизация настоящего памятника русской культуры – романа Гончарова «Обломов». Как известно, экранизация книги, а тем более общемирового шедевра литературы – дело неблагодарное и крайне рискованное. Но данная картина разбивает даже самые скептические прогнозы. Михалкову удалось главное – запечатлеть самый дух романа, а через него выйти на представление глубокой и непостижимой идеи русской души. Узкосоциальная трактовка «Обломова» как критического очерка, сатиры, высмеивающей зажиревшее дворянство и царский режим – нечто прямо противоположное тому, что представляет режиссер. По факту, главной задачей для него становится раскрыть и исследовать экзистенциальную сущность Обломова, выстроить феноменологию духа этого без всякого сомнения «гениального» дворянина, чья философская позиция по отношению к окружающему бытию является своеобразной компиляцией из взглядов великих мудрецов. Ведь «Обломовщина» - это развернутая система бытия, оригинальная жизненная установка, в основание которой герой закладывает неоспоримый тезис, до сих пор не опровергнутый ни одним, даже самым искусным мыслителем, а именно – все преходящее есть только тень, иллюзия бытия, которую люди ошибочно принимают за «реальную жизнь». В строгом смысле слова, это даже и не жизнь, а то, что известный философ Мартин Хайдеггер позднее обозначит простым термином – «забота». Ее смысл заключается в том, что за счет врастания в «наличное бытие», она забывает бытие «истинное». Обломов же – чистое Хайдеггеровское «dasein» или сущее, еще не утратившее способность вопрошать о своем бытии. Более того, Илья Ильич помнит главное – свою «ставленность» перед фактом смерти, в связи с чем значимость всех преходящих событий закономерно нивелируется. В то же время, пока весь окружающий мир тешит себя ложными планами и иллюзиями, «ленивый философ», путем несложных размышлений приходит к выводу, что куда правильнее тешить себя иллюзиями «натуральными» и своими собственными, а не навязанными извне. Опережая Марселя Пруста более чем на шесть десятилетий, даже не подозревая о гениальности подобного хода, Обломов всем своим существом бросается «на поиски утраченного времени». Прошлое, застывшее в своей фактичности, для него куда более реально, нежели вечно текущее, непостоянное и тревожное настоящее. Благодаря многолетним тренировкам он научился погружаться на дно собственной души с искусностью всемогущего демиурга, достигая подчас такой степени самосознательности, которой бы позавидовал и сам Платон. Однако, в своих скитаниях он обнаруживает вещи не только приятные, такие как воспоминания о теплых маминых руках, ласковой няне или любящем отце, но и тревожные, например, «тень другого», напоминающая ему о нереализованных планах, обязанностях перед миром, чувстве долга, скоротечности жизни, подчас не дающая ему спокойно уснуть и наслаждаться своим любимыми грибными пирогами. «Другой» - это тот, кем Обломов мог бы стать. Его потенциальная возможность, персонифицированная в образе его лучшего друга и самого близкого для него на свете человека – Андрея Ивановича Штольца. Штольц, как и Обломов, представляет из себя крайность, только с другого конца спектра. В то время как Илья Ильич утопает в жизни внутренней, Штольц растворяется во внешнем, все больше теряя свою личность в бесконечных разговорах, делах и поездках. Всю полноту бытия герои чувствуют только находясь друг с другом, ведь каждый из них дополняет другого. Михалков посредством оригинальный структуры повествования, детального описания быта, детских лет и воспитания героев дает зрителю возможность проследить их судьбы и выйти в широкие просторы метафизики. Мы видим, что персонажи всего лишь невольные копии определенной идеи «обломовщины» или «штольцовщины», переходящей из поколения в поколение (поэтому маленький сын Обломова в заключительном эпизоде – чистая копия самого Ильюши из начала фильма). Можно сказать, что они просто «носители» своей судьбы, страдающие от тяжести собственной ноши, облегчить которую способен только тот самый «другой». Однако на этой чисто диалектической пропозиции Михалков с Гончаровым не останавливаются и вступают в область мифологии. С появлением в жизни героев третьего персонажа – Ольги Ильинской, картина складывается окончательно. Теперь героев можно представить в качестве трех частей мировой души, объемлющей саму вселенную. Обломов – начало разумное (и очень даже философствующее, как явствует из множества речей героя), Ольга – любящее (трансцендентное, метафизическое, «идеальное» см. сцену пения), Штольц – яростное (особенно в эпизодах, где он насильственно заставляет Обломова менять образ жизни). Вместе они являют собой абсолютную гармонию, которая гениально явлена в предпоследней сцене. Но с утратой любой из частей, неизбежно наступает бесконечное и тягостное страдание. Поэтому и успешный во всех смыслах брак Штольца и Ольги – ничто без искренней доброты и мучительной душевности Ильи Ильича. Проблемы, поставленные в романе Гончарова 150 лет назад, особенно актуальны сегодня. Очевидно, что сухой практицизм, деловитость и возведенное в культ зарабатывания денег уничтожили широту воображения, полет фантазии и святую мечтательность. Пророчества Гончарова сбылись. «Штольцовщина» захватила мир, потому как у «обломовщины» не хватило сил для главного предприятия, требующего абсолютной активности – любви, которой Илья Ильича так и не смог придать фактического воплощения, предпочитая, по старинке, наслаждаться ее светом в своем внутреннем мире. Техническая сторона картины выше всяких похвал. Актерская игра безупречна, Табаков и Иванова подчас вытаскивают историю на своем мастерстве, так как развернутая любовная линия, занимающая в романе чуть не полкниги, здесь естественно подверглась сокращениям. Структура фильма гениально работает на основную мысль. Прошлое словно наслаивается на настоящее, а сны смешиваются с явью и, в конце концов, выглядят куда реальнее последней. В операторском деле огромное внимание уделено природе и словно бы «говорящим» пейзажам в стиле Тарковского. Не чуждается Михалков и брессоновских приемов репрезентации мотивов через движения рук. Так кульминационная сцена объяснения Ольги и Обломова целиком скопирована из фильма «Мушетт», но воспроизведена с ювелирной точностью и аккуратностью. Костюмы и антураж выше всяких похвал. Отдельного упоминания заслуживает саундтрек Эдуарда Артемьева, который непостижимым образом совмещает в фильме электронную музыку с классическими композициями Рахманинова и Беллини. В целом, что и говорить, данная картина – образец того как нужно обращаться с русской классикой и в принципе подходить к ее экранизации. Остается только надеяться, что подобные ленты способны появиться не только в СССР, но и в современной России. Хотя от Никиты Сергеевича ожидать из уже вряд ли приходится.

Даже ярые критики этой ленты признают удачный дуэт Олега Табакова и Юрия Богатырева. И вправду, кажется, что эти двое идеально подходят на роли Обломова и Штольца. И каков контраст. Пружинистое тело Богатырева даже в кадре со спины, когда он пишет, передает деловой напор и целеустремленность, а мечтательный Табаков, кажется, настолько точен и велик в своем образе, что где-то в Серпуховском районе Московской области, где снимали картину, он все или его образ все еще изнеженно и задумчиво, в забавном колпачке, встречает свое очередное утро и слащавым голосом спрашивает: 'Катя, денюжку хочешь? Возьми, возьми...'. Михалкову, когда он снимал 'Обломова', не было и 40 лет. Молодой, темпераментный мужчина. Очевидно, что он не хотел снимать очередную скучную классику слово в слово повторяющую первоисточник. Таких 'квази-театральных' кинопроектов было множество. А тут появляется нечто необычное, если не сказать бунтарское. Чего только стоят электронная музыка или постоянные психоаналитические флешбеки в детство персонажей? А эти странные любовные сцены с пальцами во рту? А великий возглас Табакова 'Захар' по каждому поводу? В Советском Союзе так классику не снимали. А Михалков сделал экранизацию Гончарова интересной, яркой, душевной, резкой. Каждый план проникнут стремлением оживить произведение, приблизить его к современному зрителю. Не случайно Михалков оживляет даже самые заурядные эпизоды. Неизвестный чиновник в облике Олега Басилашвили неожиданно показывает язык, а няней Илюши загадочным образом оказывается не кто иной, как Людмилы Гурченко, мирно дремлющая в кадре. Промелькнет на несколько мгновений и Нонна Терентьева - эта известная актриса в те годы по разным причинам не получала крупных ролей, несмотря на безусловный талант. Михалков дал ей шанс. Полагаю, что именно в 'Обломове' Михалков показал кинематографическую зрелость. Он не разменивался на мелочи, показывал превосходный постановочный талант. Именно после 'Обломова' режиссеры осторожно стали дарить зрителям действительно увлекательные зарисовки произведений русской классики 8 из 10

В «Нескольких днях из жизни И. И. Обломова» Михалков учел недостатки своей ленты «Неоконченная пьеса для механического пианино»: дворянство, пусть и отягощенное бездельем и мечтательностью, выглядит в них куда привлекательнее нарождающегося деятельного капитализма, хотя, конечно, история отношений Обломова и Штольца куда глубже прямолинейной аллегоричности, к которой толкало читателей романа Гончарова советское литературоведение. С каким теплом и соучастием рассказывает постановщик всем знакомую историю! Так любовь Обломова и Ольги так выразительна на экране не только благодаря актерским работам Табакова и Соловей (последняя буквально создана для того, чтобы воплощать на экране женские образы русской классики), но и за счет визуальной пластичности кадра и мощи музыкального сопровождения, звучащего всегда своевременно. В своей экранизации «Обломова» Михалков всецело на стороне главного героя, так он блестяще включает в нарратив его сны, почти идиллию отношений господ и крестьян. Так же он делает все от себя возможное, чтобы не использовать принятую в российской филологии интерпретацию несчастий Ильи Ильича, мол, его погубила обломовщина. Не все так просто, будто говорит режиссер, тем удивительнее звучат в финале церковные песнопения «Ныне отпущаеши раба твоего, Владыко», предлагая подумать зрителю, кто ближе к христианству, холодный сердцем Штольц, или мягкий Обломов. Да, это женственный мужчина, безвольный и праздный, бегущий от любви и предающий ее, как и все «лишние люди» русской литературы начиная с Рудина. Однако, это жизненное поражение не должно затмевать и его положительных черт, нежелание включаться в ярмарку тщеславия, каждодневную мышиную возню и беготню ради чинов, славы и денег. Сейчас живший Обломов заслужил бы статус маргинала и социально безвольной личности, однако, и спустя полтора века его еще можно понять. Понимает его и Михалков, посвятивший ему свой замечательный фильм.

Обломов настолько хрестоматийный персонаж, что, казалось бы, нет других трактовок кроме как в рамках 'обломовщины'. Поэтому, с советского времени особенно, Илья Ильич символ лентяйства и неподъёмности. Хотя по прочтении он вызывает больше симпатии, чем деловой, хоть при этом и добрый Штольц. Наверное, Михалков испытывал при прочтении схожие мысли и поэтому в своей экранизации убирает практически все сюжетные линии, кроме любви Обломова и Ольги Ильинской и почти бессвязных, на первый взгляд, эпизодов отношений Обломова и Штольца. Внимание режиссёра сосредоточено на гармонии русского человека и природы, и Михалков если и не вырезает лень Обломова полностью, но гораздо больше сосредоточен на его созерцательности и комплиментарности с миром русской природы. Детская наивность и чистота в усадебном обрамлении, да ещё в исполнении его величества кота Василия русской актёрской школы Олега Павловича Табакова, почти побеждают рациональность и прагматизм наступавшей эпохи реформ, хотя авторы почти усиленно избегают привязки ко времени. Как будто намеренная дискретность фильма роднит его с живописью русских пейзажистов-передвижников типа перовского Рыболова (Табаков у дома Ильинской) или очень своеобразной версией русской тройки в предфинальной сцене. И это сильно контрастирует с бытовым финалом из расчетливости Штольца (Юрий Богатырёв) и страдающего от тоски взгляда Ольги Ильинской (Елена Соловей)... Может Обломов это не только обломовщина, но ещё и детская непосредственность непошлой любви? Ну и как же трудно сохранить свой микромир, когда на него давит мир большой... И об этом почти все фильмы Михалкова - только эпохи разные.