Тринадцать

Фильм Михаила Ромма, поставленный в 1936 году по сценарию Иосифа Прута, посвящённый борьбе с басмачами в песках Средней Азии, ставший не только вехой в биографии постановщика, для которого эта картина, по сути, открыла дорогу к большим державного значения проектам, но и эпизодом в истории советской кинематографии, сейчас воспринимается как кладбище утраченных возможностей. Безусловно, Ромм действовал в конкретных производственных и идеологических обстоятельствах и потому не мог игнорировать очень жёсткие требования, которые налагала эпоха на то, как следует показывать военнослужащих, их образ жизни, привычки и мотивации. Эти требования, чьё появление было обусловлено пропагандистскими нуждами, когда образ РККА и прочих силовых структур не допускал малейшего очеловечивания, малейшего отступления от уставных норм, существенно осложняли труд художников, заставляя собственными руками губить замечательные замыслы - так, как это произошло со сценарием 'Тринадцати'. В чём заключается исключительное достоинство той истории, которую придумал Иосиф Прут и которую так и не удалось воплотить Михаилу Ромму на экране? В том, какую именно драматическую ситуацию сочинил сценарист, отталкивавшийся, если верить устным преданиям, от американского прототипа - картины Джона Форда 'Потерянный патруль'. Где-то в бескрайней пустыне движется небольшой отряд, состоящий из десяти красноармейцев, у которых закончился срок службы, начальника погранзаставы Журавлёв с женой, отправляющихся в отпуск, и геолога. Цель их похода - железнодорожная станция, которая не просто транспортный узел, но и единственный в этих местах очаг цивилизации и одновременно окончание опасного пути. У отряда проблемы с водой: попадающиеся по дороге колодцы пусты - их кто-то заботливо засыпал. Жажда терзает людей, жажда терзает коней. Наконец на горизонте показываются развалины древнего мавзолея. Путники оживляются: теперь-то они точно напьются. Однако их ждёт неприятный сюрприз: на дне сухого колодца спрятаны новенькие пулемёты. Журавлёв, которому по должности положено быть в курсе обстановки, догадывается, что они напоролись на схрон одного из басмаческих главарей - Шермат-хана. Очевидно, что рано или поздно Шермат-хан появится здесь, чтобы наполнить бурдюки и прихватить пулемёты - перед тем, как уйти за границу на длительный отдых. Теперь перед маленьким отрядом стоит выбор: как можно быстрее бежать отсюда, опасаясь появления первых разъездов басмачей, которые вот-вот замаячат на барханах, или остаться и, дав знать своим, принять неравный бой, финал которого, учитывая скорость подмоги и число ханских сабель, заранее ясен. Ситуация, с точки зрения драматургии, потрясающая: у нас есть тринадцать человек - из плоти и крови, которым ведом и страх смерти, и более чудовищный исход - попасть раненым в руки Шермат-хана; у нас есть великая цель - остановить злейшего врага, помочь товарищам, которые годами гоняются за этой бандой и не могут её поймать. Что предпочтут красноармейцы, которые, чтобы совсем довести положение до высшей точки кипения, никому ничего не обязаны? Их служба - окончена. Они несколько лет честно сражались в Средней Азии, остались, вопреки всему, живыми, здоровыми, некалечеными и сейчас, когда от мирной, нормальной жизни их отделяет один-два перехода, ввязываться в уже для них чужую войну - это глупое, бессмысленное удальство и чистое самоубийство. Соответственно, основным содержанием картины должна была стать не схватка маленького отряда с басмачами, превосходящими их по численности примерно в двадцать раз, но делаемый каждым из этих тринадцати самый сложный в их короткой судьбе выбор: оперативно эвакуироваться или остаться, при том, что никто не посмеет обвинить их в трусости, более того, если не распускать языки, никто вообще не узнает про схрон и Шермат-хана. И выбор этот, и без того наимучительный, можно было ещё более запутать, показав отряд не готовым воинским подразделением (красноармейцы полностью вооружены, их сковывает воинская дисциплина, начальник погранзаставы у них командир, которого беспрекословно слушаются), но группой дембелей, у которых и оружия толком нет, только у Журавлёва - наган да пара трофейных пулемётов... Вот это была действительно волнующая история - про настоящее, не картонное мужество, про подлинный, не плакатный героизм, про истинное, не показное самопожертвование. Увы, все эти возможности оказались категорически похеренными. В картине нет и намёка на испытываемые красноармейцами переживания, сомнения, колебания: приказали умереть - значит умрём, не рассуждая, как и положено связанному присягой солдату. Да, с точки зрения краткосрочных задач пропаганды, такой расклад совершенно правилен: наша армия, как один человек, беззаветно предана и ежеминутно готова. Но, если отвлечься от агитационных потребностей и взглянуть чуть шире, не имея в виду художественные достоинства, но оставаясь в поле исключительно воспитательных задач? Удивительное дело, но и в этом случае история про сознательное жертвование собой, когда всё вокруг против такого подвига (инстинкты, пресечение обязательств, нехватка оружия, многочисленность врагов), жертвование с открытыми глазами, с полным отчётом в своих поступках, потому что иначе перестанешь себя уважать, оказывается гораздо эффективнее, гораздо притягательнее и мощнее, чем автоматическое, нерассуждающее соблюдение дисциплины.