Съемки в Палермо

Кажется с тех самых пор, когда Шарик стараниями кота Матроскина и мальчика по имени Дядя-Федор получил в подарок фоторужье, фотоаппарат никем не воспринимался как оружие. Обладая возможностью запечатлеть мельчайшие детали, короткие мгновения, таинственные события фотоаппаратура действительно обладает мощной силой устрашения, оставляя нежеланно-попавших в кадр перед страхом разоблачения. Герой картины профессиональный фотограф Финн оказался именно в такой ситуации, сфотографировал то, чего не должен был. Финн мог бы проявить пленку, мог оставить увиденное в виде негатива, однако теперь его жизнь зависит не только от него. Да и не от мафии, что, судя по названию картины, было бы вполне логичным. «Съемки в Палермо» представляют собой видение Вим Вендерсом закатывающейся человеческой жизни, проявляющейся в видениях главного героя. Что-то вроде «она прошла, как каравелла по зеленым волнам…» толи жизнь, толи смерть, толи набор грез и снов. Примечательным в них является операторская работа, так и вращающая картинку как вздумается. Проще говоря, до финальной сцены совершенно очевидно, где явь, где сон. Финал ленты (простите за смех) представляет собой истину! Главной мыслью становится возможность человека продлить жизнь очень простым предложением помощи. Муки творчества, а то и творческий кризис, положенный в основу страданий Финна подачей напомнил вдруг короткометражку «Синти: Моя кукла», где брюнетка Азия Ардженто в течение 15 минут пыталась сфотографировать блондинку Азия Ардженто. Сцена, где Финн и беременной Миллой Йовович признают кризис в творчестве фотографа, становится апофеозом приговора герою. Дальше же Вендерс вводит пастухов общающихся с токийской фондовой биржей, старух, художниц и лысого Денниса Хоппера. Всё это с одной целью рассказать о скоротечности жизни и всевластии смерти, о страхе героя и его прозрении. Лучше бы он не оглядывался посмотреть, сфотографировать и… изведать эту пустоту.

Современные режиссеры, когда им нечего сказать, начинают цитировать. Они как профессора филологии на студенческой вечеринке – не умея поддержать беседу и не зная, куда деть руки, заводят разговор о Кафке. Само намерение делать умное кино не может не вызывать почтения, и оно его вызывает, но чтобы полюбить фильм этого мало. Человек, державшийся за большие, словно выпавшие из картин Дали, часы, замедленно проваливается в сюрреалистичную черно-серую бездну из облаков и зарниц. Затем мужчина в трусах смотрит в окно и рассуждает о времени. Визуально смотрится превосходно, но появляется подозрение, не собьется ли фильм на банальности. Финн едет на машине и слушает музыку. Отличную музыку, надо сказать. Но мы-то помним, что такое подмена понятий: Вендерс хочет подтянуть фильм за счет хорошо подобранной музыки, но она не нужна в таком количестве. Далее изображены будни фотографа – он пытается научиться плавать, обсуждает с коллегами рабочие вопросы, размышляет в трусах о времени и слушает музыку. Затем следует фотосессия с беременной моделью в духе «Blow-up» Антониони. Вечером Финн пьет в баре, слушает музыку на автомате, ведет беседу с бюстом белого, как мука, привидения; голос за кадром напоминает Финну о необходимости что-то делать со своей жизнью. Финн выходит на улицу, где его поджидает музыка. Я всегда настороженно отношусь к фильмам, использующим закадровый голос, особенно если это не экранизация. Как правило, режиссер, прибегнувший к такому приему, тем самым расписывается в неумении посвятить зрителя в замысел сугубо визуальными средствами, без дополнительных пояснений. Бывает, конечно, когда закадровый текст ценен сам по себе, как, например, в «Trainspotting», но душевные терзания Финна – это не тот случай. Затем как-то резко, без предупреждения, нас знакомят со странным сновидением Финна, в котором он бредет по темному помещению, обставленному стеллажами со скелетами (катакомбы капуцинов?), волоча на спине старую седую женщину, вероятно, свою мать. Неизвестно, что загнало Финна на ветку, но просыпается он именно там, посреди зеленого поля. К дереву подползает стадо овец и Финн перебрасывается несколькими словами с пастухом, оказавшимся по совместительству философом сельского разлива, причем, умножая удачность совпадения, исследующим как раз тему, волнующую фотографа – время. Точнее то, что для Финна времечко, по мнению пастуха является времищем, и не последнюю роль в этих релятивистских эффектах, по-видимому, играют овцы. Финн отправляется в Палермо. Там Финн фотографирует, слушает музыку и ходит по городу. Малость бомжует – ползает на четвереньках по монументальной палермской лестнице, сидит на тротуаре Пьяцца Вильена, спит на лавке в подворотне. Визуально некоторые сцены небезынтересны: продолжающаяся экскурсия по сновидениям, круговая панорамная съемка фотоаппаратом, тревожные галлюцинации - в голову к Финну повадился захаживать лысый старик в балахоне с капюшоном. Проснувшись после одного из самых занятных своих сновидений, где он взбирается на гигантские часы, горизонтально нависшие над миром (безусловно, наиболее красивый кадр фильма) Финн знакомится с художницей, пытавшейся нарисовать его во сне. С этого момента кардиограмма фильма неуклонно плетется по нисходящей. Половина фильма позади и, казалось бы, пора ему обзавестись каким-нибудь завалящим сюжетом, потому как смотреть еще 45 минут на обеспокоенность Финна приближением смерти, честно говоря, не интересно, но ничего кардинально нового в фильме так и не появится, если не считать кардинально новыми очередные брожения Финна по улицам Палермо и вариации на тему его тревоги о близости конца всему. Большие надежды, должно быть, возлагались на старика в балахоне, одержимого идей пристрелить Финна из лука, но, к сожалению, эта мистико-динамическая составляющая фильма как раз и вышла наиболее нудной. Она абсолютно не вяжется с фильмом, скорее топорщится где-то сбоку. На 75-й минуте Финн облачается в светлый плащ, взбирается в барочное здание на Кватро Канти и стреляет из лука в самого себя. Что ж, это нормально, кто из нас хоть раз в жизни не проделывал то же самое. Все бы ничего – и скучное изложение, и отсутствие видимого сюжета, если бы не затянутая, глупая, невыносимая в своем занудстве сцена встречи Финна со Смертью в исполнении Денниса Хоппера, длящаяся целых десять минут. Хочется верить, что сценарий разговора Финна со Смертью писал все-таки не Вендерс, а практикант-мистик из числа его юных учеников, иначе не вижу причин смотреть его фильмы в будущем. Тягостней всего, что эта сцена является венцом, это обстоятельство профанирует картину целиком. Итак, что в остатке? Подборка превосходной музыки. Прекрасные пейзажи древнего города, думаю, каждый, кто видел фильм, захочет посетить Палермо. Классные кадры сновидений, дрожащих под ветром листьев векового дерева из детства Финна. Отвратительное концовка, подходящая скорее для низкопробного фэнтези. Весьма условный сюжет и никакого видимого смысла - Вендерс попытался поиграть со зрителем в мудрого дядьку, где роль мудрого дядьки, понятное дело, отведена не зрителю, но проиграл вчистую. Этот фильм напомнил «Мои ночи прекраснее ваших дней» Жулавски, хоть я видел его лет двадцать назад и понятия не имею, о чем был тот фильм. Но чем-то они похожи. Наверно, тем, что я понятия не имею, о чем и этот. Онегинщина – не лучший образ жизни, если ты не Онегин. Да и томление Финна носило эпизодический характер: не считая снов, видений и закадровых комментариев, большую часть фильма он выглядит вполне счастливым лодырем. Еще вначале, когда Финн мытарился в трусах по квартире, появилась мысль, что тебе, брат, женщина нужна. А что до Вендерса, то ему не помешал бы хороший сценарий. А то как по Пастернаку: и железнодорожное полотно есть, и человек бегает вдоль него и флажками машет, да только поезда нет. 6 из 10