Любовники с Нового моста

Он лежал посреди пустого шоссе, уходящего в темное никуда, впрочем, как и вся эта бесцельная жизнь. Девушка стояла и не отрываясь смотрела на его некрасивое, изуродованное лицо, бесстыдно высвеченное бликующими огнями ночного Парижа. А спустя день, на белом листе бумаги, он внезапно встретился взглядом со своей душой - гримасой ужаса и боли, что в одночасье открылась тогда ее слепнущим, но все еще зорким глазам. Так началась история их любви, а вместе с ней и этот сумасшедший, безобразный, неотразимый - странный фильм: не быль и не сказка, но диковинный сплав из вывернутой наизнанку жизни и романтической мечты. Таким французский режиссер Леос Каракс видит мир. 'Любовники с Нового моста' - картина-оксюморон. В ней всё словно балансирует на грани нервного срыва, резкого, будто режущего контраста. Париж - какой-то полуреальный, точно сошедший с импрессионистических полотен: гротескно-прекрасный, как искусственный блеск ночной иллюминации, и утрированно безобразный, подобно грязным, избитым телам городской ночлежки. Оттуда родом Алекс - нищий акробат и факир, привычно играющий с огнем. Герой Дени Лавана, эдакий экстатик-неврастеник, столь же 'невоплощен' в обыденной жизни, как и теряющая зрение бездомная художница Мишель. Она пытается, но все же не может закончить его портрет: и дело даже не в ее почти уже невидящих глазах, а в том внутреннем разладе, болезненной изломанности, которая объединяет этих двух странных существ. Они как тот вышедший из строя мост - символ их союза – полуразрушенный, грязный, но, подобно искаженному лицу героини Жюльет Бинош, все еще сохраняющий следы своей первозданной красоты - той красоты, что Алекс и Мишель безошибочно прозревают друг в друге за коростой отчаяния и испуга. Подобно 'Осажденным' Бертолуччи, персонажи Каракса тоже берут своеобразный тайм-аут от жизни, замкнувшись в уединенном пространстве своего каменного убежища над водой, где их 'одиночества' на поверку оказываются парадоксальной близостью, а боль - путем к исцелению. Для обрекшей себя на нищету Мишель эта жизнь за пределами социальных норм и понятий, будто на краю человечества, открывается как опыт настоящей свободы. Они с Алексом и есть те самые евангельские самаритяне (горящая вывеска над мостом), что в одночасье оказались ближе к истине, чем 'правоверные' и успешные представители века сего. Ощущение победы над обыденной суетой и фальшью в картине символически соотносится с памятью о днях Французской революции. Париж отмечает свое торжество ритмичным армейским шагом и однотонным гулом авиации. И как бы в ответ, разрушая всякие правила и ограничения, слышится неудержимый юродивый смех Алекса и Мишель, а их тела изгибаются в причудливых движениях бездумных, экстатических танцев. Этот стихийный восторг познания настоящего 'равенства и братства' со всем миром, тонет в ослепительной красоте ночного города, истинное лицо которого открывается именно сейчас - в перспективе бесконечных фейерверков, непрерывно фосфоресцирующих мерцающими красками и потоками переливающегося света. Таков настоящий Париж - душа города, оживленная фантазией режиссера, и одновременно манифест какой-то первобытной, вакхической свободы. Но город в фильме - еще и живой, постоянно изменяющийся участник действия. Режиссер как будто заимствует из фольклора извечный принцип параллелизма. Кадр за кадром Париж зеркалит своих героев, по-своему отражая происходящее. Так их жизнь порознь представляется чередой длинных, бесконечных подземных переходов: пустых, серых, тоскливых. Их встреча подобна двум одиноким фонарям на мосту: обшарпанные, но не сломанные, они способны еще загораться и, сливаясь одним ярком пятном, освещать пространство вокруг себя. Их соединение отмечено веселым шумом сверкающего разноцветными огнями аттракциона, а будоражащие ритмы ночной дискотеки вытесняют протяжно-тоскливое вибрато сиротливой виолончели. Разлука ассоциируется с белесыми потолками и желтыми стенами тюрьмы... В этом феерическом городе - то ли в чистилище, то ли в джармушевском внемирье - бродят две неприкаянные души, словно их обрекли на скитание до поры окончательного выбора между отчаянием и надеждой, безобразием и красотой, адом сонного забытья и 'раем' дальнего благовеста колоколов на восходе нового дня. Снежные хлопья покрывают обновленный, заполненный снующими машинами мост. Искрящийся под светом уличных фонарей Париж, уже совсем другой, аккуратный и чистый, смотрит на преображенную Мишель, которая стоит над лежащим посреди дороги Алексом и улыбается. А потом она рисует его портрет, и они снова смеются тем глупым, бесшабашным смехом, тайную свободу и прелесть которого знают только они вдвоем да, может быть, еще сам Лео Каракс - неизлечимый романтик и бунтарь. Он продолжает бороться с ветряными мельницами практичности и рационализма, боготворить Достоевского и свято верить в любовь 'до самого конца'...

- Ты меня любишь? - Да. Если в жизни все так просто, то это жизнь счастливого человека. Черная ночь. Тени деревьев нависают над дорогой, которую блекло освещают ночные фонари. Мрак. C темных тонов Леос Каракс начинает свое насыщенное дурманом романтизма повествование — историю о двух людях, которые встретились на «зачахшем» мосту. Алекс хромает по дороге, еле стоя на ногах, его сознание ищет отголоски реальности, однако все смутно. Позднее случается происшествие, буквально сбивающее его с ног… Машина беспечного водителя. Алекс остается жив, ему подлечивают переломы, но уже привычный непутевый образ жизни мешает учиться на ошибках. Чтобы забыться, ему нужна новая доза успокаивающего «лекарства». Однако наркоманы, бомжи и прочие личности, которым в жизни не особо повезло, порой способны очень тонко чувствовать, рассуждать о прекрасном, любить. Нужно слушать Алекса, под взором которого Мишель демонстрирует свою наготу, и верить в его наивную искренность. Зачастую первое впечатление всегда обманчиво. Несмотря на мрачную экспозицию, лента обладает французским шармом, а также своеобразной магией, заставляющей жадно смотреть на события слегка минорной, но в то же время очень изящной кинокартины. Вероятнее всего то, что Леос Каракс видел в своем сознании не полноценный художественный фильм, а некий танец двух людей, чьи судьбы случайно переплелись, начали кружиться в ритме жестокого мира, под нагнетающими сердце мелодиями плачущей скрипки. Символично, что режиссер делает главного героя факиром — он сам, как огонь. И, вероятно, пламя наконец растопило его сердце, заставив затрепетать, едва он увидел картины, нарисованные полуслепой Мишель. И так, под полуразрушенным мостом, зарождается химия между героями. А если задуматься, то чем Алекс и Мишель не пара? Они едят вместе, пьют вместе, смеются вместе, Алекс за этот промежуток даже забывает о зависимости. Для полноты созданной режиссером романтической картины не хватает лишь отдельного дома для героев и крепкого здоровья героини, а также отказа Алекса от наркотиков. Два совершенно разных человека встретились, очень сильно привыкли друг к другу, даже больше чем просто привыкли: под божественным «микроскопом» можно было бы, наверное, разглядеть, как их души переплетаются. Скорее всего ангел с небес увидел бы самое прекрасное чувство на свете, пока Бог занимался судьбами других топтунов земной коры. Всегда можно попытаться сделать идейный и структурный анализ чего-либо, но в случае с «Любовниками Нового моста» хочется плыть по направлению, заданному Леосом Караксом, оставив придирчивость позади. Ведь фильм «дышит», рефлексирует за счет экранных героев, позволяя зрителю полностью погрузиться в происходящее. Хотя до конца хронометража судьбы Алекса и Мишель остаются неясны, однако созданный ими запредельный мир вызывает улыбку и дарит тепло, отодвигая более удручающие обстоятельства на задний план. Таким образом Каракс дает понять -да, все до жути плохо, однако два человека невольно связанные душами, смогут пережить все невзгоды. Это как сильная зубная боль после выпитой таблетки — может уйти на время, а может и насовсем сгинуть. Ну ладно, может, любовь — слишком громкое слово для таких быстрых отношений и привязанности. Однако, анализируя все те беды и радости, через которые прошли, а возможно, и дальше будут проходить герои Дени Лавана и Жюльет Бинош, ничего другого на ум не приходит, кроме как назвать показанные события этим примитивным, но прекрасным словом. Вряд ли любовь когда-либо станет анахроничной темой — это означало бы превращение Земли в «адскую старушку». Так что Love is. «Любовники Нового моста» не апогей драмы и романтики, но лента очень близкая зрителю фактом того, что проникает в душу. Когда человек говорит, что любит, то он априори прав, он счастлив и ему не нужно ничего никому доказывать. Ловите момент, живите сегодняшним днем, дайте чуду свершится, но не забывайте прилагать к этому усилия, хотя бы мечтайте, ну хоть немного, а вселенная позаботится об остальном, ведь мысли материальны. Кхм, кто я? Я всего лишь кошка, живущая сама по себе и под мостом, оставившая этих придурков, когда они стреляли из пистолета и веселились. Но они были счастливыми придурками, надеюсь, они и сейчас счастливы. А я пойду дальше, виляя хвостом. Говорят, что где-то под мостом есть милый красный клубочек. Мяу. Ах, да, мост наконец-то достроили — добрый знак.

- Небо сегодня белое. - А тучи черные. Прошло пять дней, и может показаться, что я начала забывать Алекса – но это не так. Караксу понадобилось пять лет, чтобы не забыть, и сколько нервных клеток было сожжено – ради достойного финала, кого-то обанкротившего, многих разочаровавшего, - об этом можно только догадываться. Страстный поклонник немого кинематографа, Каракс уже никогда не будет прежним. Как и жизнь, любовь, кино... Как и Алекс... Но кто он такой? Увлеченный притягательностью первых впечатлений парень, с картой своей жизни на стене? Отчаянный искатель любви, верящий в то, что все не случайно, в то, что даже песня на радио, пойманная за хвост, сумеет лучше всего и всех рассказать о том, что внутри? Поверьте, такого Алекса вы больше не увидите. Поток бесполезных слов иссяк. Бежать – некуда. Нет смысла искать то, чего нет. А если и существует – жди. Оно само придет. Многие пафосно кудахчут – «великая история любви»... Смешно. Другие – цинично ухмыляются, видимо уж слишком близко восприняв хлопки и восторги первых. Заблуждение в квадрате. Из трех картин, «Любовники...» меньше остальных наполнены разговорами – о любви, поисками – любви, осознанием – любви. Всем тем мусором, который вроде и необходим, потому что скучно, но и в итоге – убивающий чувство. Если вам важны детали, посмотрите все с самого начала – все три фильма. И тогда вы поймете, что за странная болезнь глаз у Мишель. Почему Алекс важнее Жюльет Бинош... И почему в любви не возможно двустороннее счастье. Но это только в том случае, если вам это действительно интересно. «Любовники с нового моста» - это не история о любви. Этот фильм вообще трудно назвать историей. Для меня – это кино уставшего от поисков Каракса. Это его попытка удержать любовь. Захлопнуть ее от взглядов, от лишних людей, от прошлого, в котором гнездится первое – то, что сожрало, растоптало и выплюнуло вас на улицу – тихо умирать; от городов, памятников и мостов. От всего, что в конечном счете заставляет вас усомниться – и исчезнуть. И единственное, что смог сделать Каракс – злостный ненавистник современного кинематографа (в частности, и своих фильмов), - это оглянуться назад, в далекий 1934. Где под водой еще можно было увидеть образ любимого человека, а спасением от рационального, разложенного по полочкам, мира, могла быть только баржа. Это Поэзия, господа, в мире, где ей самой, Любви и Алексу нет места. Она превратилась в пошлость, в грязную шлюху, в кусок дерьма, в обмен словами и впечатлениями. Она стала стерильна. И потому – пуста.

Уличный факир Алекс, зарабатывающий на жизнь показом фокусов в увеселительных кварталах Парижа, нашёл себе приют среди бездомных парижских клошаров, облюбовавших для ночлегов временно закрытый на ремонт Pont-Neuf – знаменитый и старейший парижский мост. Однажды Алекс встречает такую же одинокую и полуслепую художницу Мишель, ушедшую из обеспеченного родительского дома. Теперь Алекс становится ангелом-хранителем Мишель, и она отвечает ему взаимностью, поскольку у них обоих есть нечто общее - сила духа и жажда жизни. Волею судеб два подранка оказываются на обочине европейской столицы и грандиозного праздника жизни — помпезных торжеств в честь двухсотлетия Великой французской революции. Однако это не мешает им обрести нечто большее… Постепенно камерная история набирает всё более глубокое дыхание, а фильм — романный объём и, как результат, статус неоклассического творения, в чьём эпическом размахе растворяются отдельные недостатки. Каракс не изменил нео-барочному стилю и двум своим главным исполнителям — актёру Дени Лавану и любимой актрисе (а на тот момент и любимой женщине) Жюльетт Бинош. Как и в «Дурной крови» они вновь исполнили здесь любовную пару. Три года съёмок привели к тому, что бюджет фильма составил на тот момент рекордную для французского кино сумму в 55 миллионов франков. И это притом, что «Любовники...» стали лишь третьей работой ещё сравнительно молодого режиссёра, разорившего в итоге продюсеров, но сохранившего верность своему уникальному визионерскому видению, околдовавшему многих в его предыдущей работе.

Четвертый фильм Леоса Каракса, казалось бы, переполнен стереотипами, посудите сами: мужчина влюбляется в девушку на мосту, в Париже – все это отсылает к незамысловатому сюжету обыкновенной мелодрамы. Только вот Париж в этом фильме показан до неузнаваемости грязным и холодным, без дорогих глянцевых витрин и прочих атрибутов веселой «Парижской жизни», а главные герои – Алекс и Мишель меньше всего напоминают персонажей мелодрамы. Он – глотатель огня, страдающий бессонницей и развлекающий толпу на улицах города. Она – стремительно теряющая зрение художница, пытающаяся найти свое прошлое лишь для того, чтобы уничтожить его. Кто они, что связывает их? Ничего, кроме строящегося моста на окраинах города – их «дома». Сам по себе мост в этом фильме, очевидно, - метафора. Мост – олицетворение связи, воссоединения – а ведь именно это происходит с главными героями картины. «Любовники с нового моста» - это один из тех фильмов от которых просто не получается оторваться. До боли проникновенная игра Жюльет Бинош и Дени Лавана (Лаван – один из самых любимых актеров Каракса) рождает настоящее сопереживание всему, что происходит по ту сторону экрана. Удивительно, но за 3(!) года съемок «Любовников…» актерам удалось сохранить эмоциональные нити повествования, не «выйти» из своих ролей. За потрясающую сцену с салютом (на которую ушла половина бюджета фильма) режиссеру можно простить даже финал, который, как мне кажется, выглядит немного алогичным и оторванным от линии повествования. Извечная тема любви между мужчиной и женщиной играет по новому в картине Каракса. В ней нет французской утонченности, дорогих духов и проч. Но в ней есть настоящие чувства. История, рассказанная на экране близка и понятна не смотря на то, что главные герои – люмпены. И осадок приятный. Взглянув в окно после просмотра мне на секунду показалось, что… «небо сегодня белое...» серьезно. И это было очень приятно.

Настоящая любовь рождается вовсе не с первым взглядом, поцелуем или объятьями. В этот момент рождается только ее проект, ее возможность. Настоящая любовь начинается с расставания. Чтобы сделать прочный мост, нужно сначала его слегка разобрать. Прежде, чем радио сообщит тебе самую важную новость твоей жизни, оно должно быть сначала выброшено, а потом починено. Чтобы создать новую жизнь, нужно сначала подразрушить старую. Словом, пройти через огонь, воду и медные трубы. Даже фильм этот в середине как будто специально провисает, скучнеет, и хочется его уже выключить, как в самый нужный момент что-то в тебе срабатывает, как в том радио, и песня возобновляется. Милые, чудесные Жюльетт Бинош и Дени Лаван, спасибо за эту беготню, танцы и смех! Отчего же так хочется улыбаться? 'Оттого, что это сегодня' 9 из 10

Уничтожить свою жизнь после смерти ребенка, уничтожить свою жизнь после смерти любимой. Не мочь жить чередой человеческих забот — обычных-банальных-пошлых-обязательных — требующих делать вид, как будто ничего не изменилось, требующих говорить о ставшем всём-всём чужим, требующих улыбаться. Не мочь жить с ежесекундной памятью. Не мочь жить без одурманивающей химии, чтобы быстрее покончить со всем этим. Тот, кто опускается на дно, тот, кто убивает себя быстро или медленно, — чтит он умерших? Возводит ли он из остатков своей жизни памятник потерянным любимым? Мстит ли он мирозданию, раз оно допустило смерть самого дорого, что есть? Или он повторяет смерть еще раз? В какой ужас пришли бы умерший ребенок, умерший самый родной человек — если бы они увидели то, во что превратился так горюющий по ним человек? Что может быть горше смерти, чем знать умирая, что самые близкие твои после твоего ухода — убьют себя? В чем живет, уничтожающий себя после потери близкого, человек? В жалости к себе? Жалость к себе, ставшая такая невыносимо острая после удара такого несправедливого мира… Она питается памятью о мгновениях счастья, что было. Она превращает счастье в злость и беспамятность. Жена бывшего охранника потеряла ребенка, стала пить, ушла из дома, он нашел её на вокзале и остался с ней, чтобы спасать и пойти по тому же пути горя — вниз. Она умерла через несколько лет. Он остался, пытался заботится о почти беспомощном мальчике, который тоже почти сломался. Память, жалость, бесчувственность мира, закрутившего в свои жернова очередные жертвы, — тупик — он не смог, он не захотел длить свою жизнь… Так по-человечески. Так по-человечески увеличил бесчеловечность мира. * * * Путь вниз может быть из непоправимого горя. Путь вниз может быть из череды бытовых ударов, после одного из которых человек ломается. Путь вниз может быть из обиды. Путь вниз может быть из ставшей необоримой психической болезни. Путь вниз становится почти безвозвратным, когда на человеке висят химические оковы алкоголя или наркотиков. Путь вниз становится изуверски уродливым, когда заблудшими и слабыми душами начинают пользоваться окружающие монстры. В «сытом», «цивилизованном» мире — отверженные, отвергнувшие себя сами — бездомные, бедняки — бомжи, клошары — группа презренных, группа несчастных, группа больных; помощь им — бездушные процедуры государства, что заботится о приличиях и пресекает излишнее распространение зараз… Или они сами — отринули мир, они сами не воспринимают других? Есть только он, а на остальных наплевать — прожить в свое удовольствие свою жизнь — думать только о себе — даже если это удовольствие и восприятие только себя оборачивается болью неустроенности существа, которого все другие отвергают, болью в перерывах между химическим забытьем. Он сам плевал на других — он «асоциален» — он-не-понимает, он-перестал-понимать — как это жить-с-другими — как это воспринимать-других-как-равных-себе — как это переживать, что от-тебя-дурно-пахнет, что твой вид может не нравится другому — как это переживать про это “не-нравится-другому” — как это — стыдиться? Жить с другими значит быть в «естественной» связи цепочки взаимностей — боятся «нарушить приличия» — условности, что работают лишь когда работает взгляд на себя глазами другого. Если этого чувства нет, если оно сломалось под ударами судьбы или химии — жить человеку по-человечески с себе подобными становится невозможно. Злость и жалость к себе. Злость на весь мир. И очень редко — жалость к другим. Или нет? Или одновременно и параллельно, в период просветления или обезболивающей накачке химией, у того же отринувшего или у других заблудших — в их жизни главенствует самый трезвый из всех возможных взглядов на всё вокруг — на всех нас — из-под набрякших век, сквозь слезящиеся глаза, из вонючего угла. Они видят всю никчемность копошения нас, всю бессмысленность наших потуг, всю тупоголовость, всю наивность, всю банальную хитрость нас и нашего, так возвеличиваемого нами, общества, нашей культуры, нашего государства — этих машин порабощения, обмана и убийства; наши парады пошлости, наше тайное желание вырваться из всего этого… — и нашу трусость, когда мы каждое утро просыпаемся, для того чтобы, из одного только страха, самим идти на ферму, где нас стригут и доят, и выжимают все человеческие соки, чтобы потом, не снимая маски ни с нас, ни с других, выбросить нас в утиль, который тоже переработать на пользу никого. Они смотрят и не понимают как-можно-участвовать-во-всем-этом? Они заливают свою душу пойлом, чтобы-не-понимать-всё-это. Они уходят в себя, они представляют себя древними, что бродили по лесам и собирали еду, что были счастливы, найдя хороший ночлег, что прижимались друг к другу в холод и млели обнаженными, без всякой мысли о стыде, на солнце, когда становилось тепло. В них поднимается наверх исходное дочеловеческое единство с миром, что было наградой для так быстро и без следа сменяющих друг друга поколений в не считаемой никем череде рождений и смертей. * * * Главный герой и героиня. Любил ли он её — или он любил себя? Он делал то, что любовь делать не может — он разрушал то, что хочет любимая — потому, что тогда она бросит его и он умрет — он так думал… Или он думал о ней — просто он верил — ему так хотелось в это верить — что он — именно он и никто другой — сможет сделать её счастливой — что он отдаст всего себя — он верил, что он отдаст всего себя — он порвет все свои жилы, он сожжет себя — но он будет заботься о ней до конца жизни, а все другие, которые могут появиться после в её жизни, так жить ради неё не смогут — они не смогут сделать её счастливой, а он да… Так думал он, когда раз за разом уничтожал её мир и её саму — боясь её потерять? И это ведь тоже называют любовью. Слепая любовь. Он в своей грезе не видел её. Не знал, чем она живет. Он грелся рядом с ней, думая, что сам её обогревает. Он проникался её открытостью к миру, её болью за мир — он, который жалел до этого только себя. Он схватился за неё, грезя, что он её оберегает. Её больные глаза поворачивали его к свету. Его — слепца. Его — отвергавшего всё. Любить — значит желать желания любимого. Любить — значит верить верой любимого. Любил ли он её так? Нет. Она его? Нет. Они прилепились к друг другу, не видя никого другого вокруг. Никого другого из хотя бы чуть созвучных им душ. Они грелись друг у друга. Это отсвет любви. Без которой нет ничего.

У третьего полнометражного фильма Леоса Каракса (он же и замыкает собой так называемую трилогию об Алексе) есть одно потрясающее свойство. Здесь совмещаются, казалось бы, несовместимые вещи – неприглядное уродство и настоящая красота. С уродством здесь кстати всё по-настоящему, без сюсюканий и без какого-либо эстетства. Кадры в ночлежке, куда попадает главный герой, поражают своей натуралистичностью и очень смахивают на документальные. Дени Лаван и Жюльет Бинош не боятся показаться перед нами юродивыми и прокаженными, но от этого мы ничуть не меньше продолжаем любить их. Каракс всю свою творческую жизнь, кажется, снимает один и тот же фильм, одну и ту же любовную историю («Святые моторы», пожалуй, не в счет). «Любовников» в этой дружной компании собратьев можно назвать неким эталоном, где всё идеально сложилось – и удобоваримая для зрителя история, и авторские эксперименты, которые не переклинивает тут ни в какую из сторон. Здесь нет самоповторов и явных провокаций как в «Поле Икс». А уж если сравнивать Бинош и Голубеву, то тут (да простят меня) всё и так понятно. Первые же два фильма говорят, казалось бы, о том же (в «Дурной крови» даже тот же актерский дуэт), но чего-то им не хватает. Чего-то, что тонкой нитью нащупал в истории о двух несчастных и одновременно счастливых влюбленных, повстречавших друг друга на мосту Понт-Неф, тогда еще всего лишь тридцатилетний молодой режиссер, снявший одну из самых дорогих в истории французского кинематографа картин. 9 из 10