Молот ведьм

…свидетельница Зузанка Фогликова, станцевав в испанских сапогах, наконец, сумела вызубрить признание в том, что летала в Вальпургиеву ночь на Петров камень (раздел «стандартный самооговор», форма № 9), но все еще питает иллюзии и не желает лжесвидетельствовать о своем бывшем любовнике Лаутнере, чья казнь потешит мое эго. Мария Саттлерова с дочерью после легкого вразумления изнасилованием проявили покорность матери Церкви и выдвинули обвинения против зажиточных соседей (по списку). Число обвиняемых достигло двадцати девяти, шестеро уже сожжены и одна «задушена нечистым» вследствие служебного рвения писаря. Имущество осужденных конфисковано. Процесс вышел на самоокупаемость и обещает приносить чистую прибыль в течение нескольких лет. Г.-Ф. Боблих фон Эдельштадт. (извлечение из 'подлинных протоколов допросов инквизиции') «Молот ведьм» - из тех редких фильмов, которые противопоказано смотреть без сопровождающей исторической справки: вырванные из контекста, они меняются до неузнаваемости, точно лицо человека после смерти. Сейчас трудно найти информацию, задумал ли Отакар Вавра снимать историю о зверствах инквизиции до того как войска стран Варшавского договора вторглись в Чехословакию, или и сама идея навеяна теми событиями. Но, как бы то ни было, они наложили свою печать. На момент окончания съемок фильма не прошло и года после того, как последние бутоны Пражской весны погибли под гусеницами дружественных танков, а надежды на не вполне социалистическое будущее сменились мрачной подавленностью масс и бдительной лояльностью чиновников. Еще горели заживо на площадях студенты-идеалисты, медленно сходили с ума в спецклиниках сочувствующие диссиденты и не утихала подковерная борьба в ассамблеях ООН. Еще болело внутри, пылали щеки от стыда, бессилия и невозможности выплакать эту горечь. И, конечно, она просачивалась вовне. О нет, «Молот ведьм» - не антисоветский памфлет или персональная демонстрация. Скорее – чемодан с двойным дном, исповедальная история о парализующем страхе перед бесстыдным надругательством над невинными, из страха же облеченная в исторические одежды. Защитная маскировка по факту удалась даже слишком. Когда, спустя 20 лет, фильм все-таки был снят с полки, шифр оказался слишком сложным, а старая боль, которая одна могла бы дать к нему ключ, уже утихла. Вложенная автором идея изжила свою актуальность/узнаваемость, зато ее ороговевшая оболочка, этот труп метафоры, обрел собственную жизнь. Сегодня сами обвинения в антисоветизме, приведшие к консервации «Молота ведьм», часто списывают на сезонное обострение паранойи у цензоров, увидевших крамолу там, где ее не было. А сам фильм, в принципе не поднимающий темы религии и веры (лишь один эпизодический персонаж может быть назван верующим, да и подоплека событий – чисто экономическая, местами даже классовая, бунт дорвавшегося до власти изгоя против интеллигенции и буржуа) вдруг оказался антиклерикальным, да еще и авторитетным в этой области. Отстраненная авторская манера вкупе с обширным отвлекающим цитированием пассажей из Malleus Maleficarum и педалированием идеи «снято с использованием подлинных протоколов» приводит малосведущих зрителей в состояние должного почтения перед «полудокументальным» источником, а сведущих чуть более – в недоумение относительно мотивов создателей, выдающих за документ плоды своей фантазии. В конце концов, произвольно множить на экране преступления инквизиции – все равно, что приписывать нацистской Германии эпизод с Катынью: публика скушает, охота на ведьм в замке Велке Лосины действительно была, а кто уж там заметит явные подтасовки и логические несуразности на кровавом-то фоне? Стержнеобразующее препарирование слабости образованного общества, пытающегося игрой на флейте и легким блудом отвлечься от воплей боли из дома соседей, проведено Ваврой мастерски. Но вычленить этот идейный контур из фильма получается лишь через усилие: он теряется за спитчами безумных монахов и зябкой обнаженной плотью, тонет в сером водовороте необязательных событий. Смотреть фильм одновременно скучно и тягостно: за короткой завязкой о роковой ошибке священника, посчитавшего кощунственную попытку местных язычниц подлечить корову Телом Господним достойной внимания инквизиции, тянется вереница однообразных уклончивых сцен подчеркнуто не зрелищного насилия. Дорвавшийся до власти полуграмотный деспот в промежутках между возлияниями и планами скорого обогащения ломает очередную жертву, едва выделенную из массовки парой внешних черт, и тут же принимается за следующую, столь же безликую, а пока еще живые покорно, точно овцы, дожидаются своей очереди. Все повторяется, круг за кругом, снова и снова, без изменений, без развития, без конфликта, без выраженной цели. Нет даже эмоций, которые могли бы придать происходящему хоть какое-то подобие смысла: ни гнева, ни обличения, ни сочувствия к гибнущим, ни богоборческого бунта, ни надежды, ни страха, ни даже какого-нибудь садистического сладострастия – вообще ничего. Но при этом за бесчувственностью проглядывает какое-то тихое остервенение, растущее упоение этой самой безнадежностью, смакование ее. И ближе к финалу закрадывается крамольная мысль: уж лучше бы это действительно был фильм о мракобесии. XVII век был к нам добрее века XX, зная жестокость, он не ведал беспросветного уныния. Там, где есть (пусть - только в головах людей) нечто более высокое, чем мы, есть и место упованиям, мужеству, раскаянию, есть надежда на высшую справедливость, смысл в каждой жизни и каждой смерти. У безрелигиозного же и безыдейного бытового террора нет героев и мучеников, только статистические единицы, нисходящие в рукотворный ад, где зло всесильно, а добро малокровно и нежизнеспособно. Сопротивляться мучителям во имя «права», «общечеловеческих принципов» и «доброго имени», конечно, можно. Но недолго, очень недолго.